Сводные. Дилогия
Шрифт:
Спасибо, мама.
Хотя… Она просто указала мне на мое место. В очередной раз. А если она еще и узнает про долг, а потом про нас с Юлей… Все закономерно. Я слишком долго пускал свою жизнь под откос, чтобы в одно мгновение она могла сама собой исправиться.
Мне и отвечать.
Выхожу босиком в одном полотенце в собственную спальню, где так холодно, что зуб на зуб не попадает. Балеринка сдержала слово, лежит на кровати и сверкает глазищами из-под одеяла. Контраст порочного белья на ней, о котором я знаю, и невинности в этих растрепанных волосах на лице без косметики мгновенно
Закрываю окна, откидываю в сторону полотенце с бедер. Юля смущается, но смотрит на меня с еще большим жадным любопытством.
Сейчас ее взгляд ощущается, как раскаленная спичка, поднесенная к моей обнаженной коже. Ступаю к кровати, но она выскальзывает из-под одеяла на долю секунды раньше. Предвосхищает мое движение. Запрокидывает голову, глядя на меня, и медленно облизывает губы.
Если и есть что-то в этом мире, о чем я обязательно буду вспоминать за мгновение перед смертью, то вот эту картину. Как горят ее глаза, как вспыхивают стыдом щеки, но как она отбрасывает волосы за плечи, а после ведет руками по моим бедрам медленно, нерешительно, сжигая дотла любые предохранители, которые помогали бы мне выстоять перед соблазном. Я готов наброситься на нее, но напарываюсь на блеск крылышек на ее груди, как на острый клинок, вогнанный прямо в сердце.
Чертов смертный принц не должен касаться феи.
В этот момент ее губы смыкаются на моем члене.
Запрокидываю голову, не в силах сдержать громкого стона, когда она дразнит меня кончиком языка. Меня разрывает на части, и я ударяю бедрами сильнее. Она давится, кашляет, а в глазах мгновенно вспыхивает испуг.
Прости, фея.
Как и чертов принц, я тоже эгоист.
Опрокидываю ее на кровать, накрывая телом. Не могу смотреть в ее глаза, поэтому целую в щеки, губы, закрываю ладонью ей веки.
На ней лучшее белье, которое я когда-либо видел. И может быть, лучше уже и не увижу. Другой такой, как Юля, не будет.
Она ерзает, стонет, касается меня руками. Знаю, балеринка. Ты хотела, чтобы это выглядело, как подарок. Но ты и представить не можешь, сколько улыбок ты уже подарила мне. Их было бы вполне достаточно.
Отвожу в сторону трусики, чтобы ее подготовить, но она снова обыгрывает меня. Обхватывает член пальцами, направляет в себя, а после приподнимает бедра, как никто ни разу не делал до нее, и сама насаживается.
От неожиданности я охаю и едва не падаю на нее сверху.
— Это что такое? — шиплю.
— Ты портишь мне подарок! — цедит в ответ.
Толкает в грудь, стараясь опрокинуть меня на спину. Сдаюсь и перекатываюсь сам, и она, довольная, устраивается сверху. Отбрасывает в сторону кружевной лифчик, обнажая всю себя, и приподнимается.
А потом делает бедрами неуловимое движение и опускается.
Ох.
Ее бедра движутся так, что стоны сыплются из меня вперемежку со сдавленными матами. Она танцует, верхом на мне, руками упираясь в мою грудь, и единственное, что я могу сделать и что она позволяет мне делать, это ласкать ее в ответ.
Восьмерки, полукруги — сейчас я в полной мере могу оценить ее спортивную подготовку и способности к классическому
— Хорошо, Дмитриева, а теперь заново! — выдыхаю ей в губы, копируя интонации доставучей преподавательницы.
Резко сажусь и, обхватив ее за бедра, насаживаю на себя. Юля впивается ногтями в мои плечи и громко стонет. Но веду я недолго. Она находит точку опоры и снова двигается так, что у меня мигают звездочки перед глазами.
Это лучший подарок, балеринка, вот только… я его недостоин.
Крылья феи царапают мою грудь, когда я прижимаю ее к себе, так тесно, как только могу. И двигаюсь за нас обоих, доводя прежде всего до экстаза ее, и Юля скребется ногтями по моим плечам так сильно, что кожа начинает гореть. Значит, я на правильном пути.
Опрокидываю ее на спину, приподнимаю ягодицы и снова беру.
Потому что не могу иначе. Лучше, чем она не будет. Круче, чем с ней уже ни с кем не будет.
Но она хрупкая фея. А я долбанный смертный.
Она кусает губы, давясь стонами, и напрягается всем телом, замирает, обхватывает меня так, что я с трудом, рывками продолжаю двигаться. А потом она кричит, чересчур громко, так что я опять едва не падаю на нее, потому что должен срочно заставить ее замолчать, но вместо этого нахожу ее губы и вдруг кончаю сам, захлебываясь собственными стонами и ее рваными судорожными вдохами.
Глава 18
Решение зрело долго.
Я держался. Из последних чертовых сил, но держался. Хотя и понимал, что шансов избежать расплаты у меня нет.
Смс от Маяка я получил накануне Нового года, но не стал открывать.
Сообщение провисело не просмотренным вплоть до того момента, пока не пришел Кудряш, а я чуть не уронил «Селедку под шубой» на пол на глазах у всех. Руки тряслись. От ревности, обиды и злости.
Что меня так разозлило, что я сделал последний шаг и ткнул на горящий конверт?
В очередной раз ретировавшись из-за стола, где царствовал Розенберг и моя мать, на кухне я взял телефон в руки, но тогда открывать не стал. Посмотрел на конверт и спрятал телефон обратно в карман, умялся холодной водой.
Тогда я еще держался.
За ненастоящую семью, за хрупкое ощущение праздника. За Юлю.
Но потом ко мне на кухню пришел Розенберг, которого я старался избегать. И не зря.
Я сказал ему правду — про парня-боксера, потому что не мог выслушивать про «одинокую Юлю», и о том, что они должны быть вместе. Не сказал только, что это я занимался боксом. И с легкостью ему наваляю, если он не уймется.
Розенберг этого не понял.
Стал рассказывать, что ничего этому боксеру не светит с Юлей, которая весной, стоит только снять карантин, улетит в Европу строить карьеру.
Я понятия не имел о планах Юли, а теперь, когда узнал о них от Розенберга, все равно не имел права требовать, чтобы она, прима-балерина, отказалась от дела всей своей жизни и осталась со мной, в России.
С неудачником. На котором висели два огромных долга.
Вот тогда я и подхватил тарелку с «Шубой», но не впечатал лицо Розенберга в лилово-белые разводы майонеза. Снова сдержался, хотя внутри все клокотало.