Свобода
Шрифт:
Ну, до классных руководителей меня не допустили. Школьный секретарь, такая симпатичная косоглазая негритянка, я бы сказал — черная монголка, разговаривала со мной через микрофон, вмонтированный в разделявшую нас перегородку из прозрачного пуленепробиваемого пластика, по которой, пока она набирала на компьютере имена моих детей, медленно и нагло ползла сверху вниз средних размеров черная муха. «Яэль Портной? — Прирожденный лидер. Отношения с товарищами отличные. Замечаний по учебе нет». — Муха доползла уже до середины перегородки — до секретаршиного лица, и если бы я шлепнул по ней ладонью — секретарша
Изо всех сил сдерживаясь, спросил про Игоря.
— Игги? — Два аккорда на компьютере, взгляд на экран. Мудрая муха застыла на уровне белого секретаршиного воротничка. — Игги немного эпсент.
— Как? — закричал я в микрофон. — Физикали или ментали?!
— И так и так. Вообще мальчик социально приемлемый, не взрывает на уроках, не нападает на товарищей.
Муха тем временем пересекла стекло, шагнула на деревянную стойку, но, как только я поднял ладонь для страшного удара, рванувшись в воздух с оскорбительным воем, исчезла в воплях, стуке и мелькании школьного коридора.
Возвращаюсь домой. Приходят дети. Начинаю орать:
— Где ты был?! Где ты шляешься вместо школы?! Ну-ка, говори! Ты понимаешь, что нормальную жизнь нужно заработать? Ты видишь, как Яэль вкалывает? Как мы с матерью вкалываем? Тебя хоть что-то в жизни интересует?
Молчит.
Яэль с такой злодейской усмешечкой:
— Пагим его интересуют.
— Что за пагим?
— Игра такая. Они их собирают, махлифим, меняют.
— Ну-ка, давай сыграем. Надо же мне тебя понять.
Стоит. Не знает, как реагировать. Глаза бегают.
— Ну давай, я тоже хочу сыграть.
Видит — деться некуда. Откапывает рюкзак, достает оттуда такую здоровую круглую жестяную коробку из-под печенья, на крышке — дома с красными крышами.
— Так вот что ты в портфеле носишь!
Опять дернулся, но поздно, достал уже. В жестянке — кружочки из плотного картона с компьютерными чудищами на одной стороне и какими-то знаками и цифрами на другой.
— Ну, и как в это играют?
— Мехалким. Тебе пять, мне пять.
— И что дальше?
— Есть фосез.
— Что это значит?
— Ну оэс, файе, воте.
— Ага, понял.
— Мэйк э тен.
Яэль поясняет: «Сделай свою очередь».
— В смысле — ходить? А как ходят?
— Возьми и сроу.
— Да ты на каком языке говоришь?
Молчит.
— Э-э, милый, да ты у нас без языка остался. Ты думаешь-то на каком?
Яэль: «Он вообще не думает».
Игорь со счастливым от освобождения злобы лицом дает Яэль пинка. Яэль вцепляется ему ногтями в щеку. При этом они задевают за кусок кирпича, заменяющий книжному шкафу переднюю ножку, книги сыплются мне на голову, я успеваю поймать шкаф спиной и дико кричу:
— Сто-о-ять, с-суки!!! Кирпич под ножку!
Испуганные дети подсовывают кирпич.
— Быстро подняли книги!..
Книги со стуком занимают свои места.
— А сейчас будем языком заниматься! Взяли ручки, бумагу, сели! Какую вам выбрать книжку… Вот. Триста полезных советов. Я читаю по-русски, вы пишете по-английски, а потом устно переводите мне на русский. Поняли?! Заодно хоть научитесь за вещами своими смотреть. Так. Составитель Н. В. Федорова. Редактор Л. П. Вишня. Художник И. А. Махранянц. От издательства. За последние
В общем, раз в неделю, как штык, мы с ними начали заниматься языком. А что? Ведь иначе вырастут дети, захочешь по душам поговорить — и никак будет. Да и мне эти уроки помогали в смысле английского, в свой-то ульпан я уже почти не ходил, потому что эта девочка стала сильно меня тянуть в свою сторону, а просто отшить ее не хватало духу. Но самое печальное — что и Аня бросила свои курсы — все равно, говорит, работы после них не найдешь (а я-то сладко мечтал стать мужем программистки и безбедно рисовать, сидя дома), а пользоваться компьютером она и так умеет. Но истинная причина была, конечно, в том, что Анькины связи с источниками информации осуществлялись по ночам, так что встать утром ни на какие курсы она, естественно, не могла.
Так и живем, как слизняки на веранде, — ползем в разные стороны, до стен еще не доползли и друг другу не мешаем.
А в природе — весна света. Капли дрожат на бельевой веревке перед окном и все никак не сорвутся в лужу, лужа блестит и рябится от ветра, световые пальцы бегают по стенам — короче, такая погода, что душу из тебя как занозу тянет-потянет, да вытянуть не может. И хочется, как, помнишь, на первом курсе, сидеть с кассетником в Михайловском саду, пить вино «Эрети» и слушать «Роллинг стоунз»…
…А как же бабки, спросите вы, материальная сторона? Как говорит моя жена — не хотел бы поднимать этот топик, но на сосиски хватает. Из наших окон виден парк, типа очень культурного соснового леса с белками (они здесь серые), даже собачники его не портят, псы в намордниках, и с дерьмом нет таких проблем, как в Тель-Авиве, где, чтобы не вляпаться, все время смотришь под ноги, отчего бьешься лбом о фонарные столбы — здесь, благодаря зеленым, все чисто, по утрам, выпив свой кофе, хожу в этот парк, сижу на краешке полупросохшей скамейки и даже начинаю снова немного рисовать, зная, что в два придут Борис Львович с Питом, и все будет как всегда. Но вскоре, вернувшись из парка, вместо Б. Л. застаю Веру.
Дамы, естественно, пьют кофе. Обе крайне серьезны, приглашают участвовать в консилиуме. Вера — кто бы мог подумать — окончательно, вдрызг, разругалась с Б. Л. и пришла посоветоваться — как ей быть. Оказывается, у Веры живет здесь, в двадцати минутах езды, самый настоящий родной папа, первый кефирник города Ташкента, который боится ее, как СПИДа, то есть СПИДа-то ему уже бояться нечего, а боится он, что родная дочь с мужем въедут в его квартиру, воспользуются его статусом беженца, боится, что соседи донесут в муниципалитет — якобы он сдает дочери квартиру, и его лишат велфера — короче, папа боится Веры, как боялся бы СПИДа, если бы был молодым, нелюдимым и похотливым.