Свинг

Александрова Инна

Несмотря на серьезное инженерное образование, руки у тебя были рабочими: перед Бауманкой закончил ФЗУ. Учился хорошо, был способен.

Квартира преобразилась, но осталась холодной и сырой. Печи надо было перекладывать, все тепло вылетало в трубу. Заниматься этим у тебя уже не было времени.

Седьмого декабря на пикапе, что возил тебя по городским объектам, отвез меня снова в госпиталь к Ольге Леонтьевне. Родила спокойно и достаточно быстро. Как и предполагала Ольга, «выскочил» мальчишка, сын. Твой радости не было границ. Ольга Леонтьевна продержала меня в теплой госпитальной палате целую неделю: знала, что дома ледяной холод.

С Манечкой оставались мама и Рая.

Сына ты решил назвать Митей — Дмитрием, в честь близкого студенческого друга-альпиниста, погибшего перед войной в горах. Я не возражала.

С приездом родителей жизнь резко изменилась. Мы, конечно же, жили одной семьей, но денег совсем перестало хватать: отец из заработанного много пропивал. Мама страдала, но ничего не могла поделать. По ночам в своей комнате они долго ругались. Раечка спала в маленькой. Однажды дошло даже до крика, мата и рукоприкладства. Ты такого никогда не видел, и тогда сказал: «Все…» Через несколько дней объявил Осокиным, что их ждет комната в коммуналке тут же, на Коммунальной, недалеко. Они покорно переехали, а у меня сердце замирало: что будет дальше.

Секретарь обкома Карташов очень ценил тебя за ум и работоспособность. Сам он был из белорусских партизан, провоевал всю войну. Был старше и умнее нас. Тебе шли на пользу его житейские нравоучения. Где-то году в пятидесятом у Карташовых случилось несчастье: на фугасе подорвались оба сына — двенадцати и тринадцати лет. Тогда такое происходило часто: в городе и области земля была начинена железом и мстила, мстила людям. Жена Карташова тронулась умом. Ты часто по вечерам приезжал в обком к Карташову не как подчиненный, а как друг. Вы подолгу разговаривали, и Карташов это ценил. Впервые вы заговорили об открытии в Калининграде православной церкви.

На партийной конференции весной сорок девятого тебя избрали первым секретарем горкома партии. Это было, как если бы теперь ты стал мэром города. Еще одна тяжесть легла на твои плечи, но ты не роптал. Несмотря на худобу, был очень вынослив, тверд духом. Это поддерживало и тело. И меня учил не роптать, терпеть, трудиться.

У родителей же дело доходило до драк. Я все скрывала, ничего тебе не говорила. Могла ли при такой загруженности вешать еще и родню? Мама маялась теперь не только с отцом, но и с Раей: девка на шестнадцатом году совсем отбилась от рук, стала гулять. Надо было срочно что-то с ней делать.

У меня было двое малышей. Помощи ждать неоткуда. Ты с раннего утра до поздней ночи на работе, мама занята отцом и Раей, Рая — своими кавалерами. А мне так хотелось учиться: в Калининграде открылся пединститут с несколькими факультетами. Я ничего не забыла из того, что прошла в течение двух лет в Свердловском политехе. Но дети были малы, им нужна была я и только я.

Квартира гнила от сырости: дров и угля не хватало. У Манечки — непроходящий бронхит. Я сказала тебе, что сама пойду на прием к Карташову со всеми справками о больном ребенке. Ты промолчал. Ты был первым секретарем горкома, в твоем ведении было все городское хозяйство, но взять себе приличную квартиру в строящемся доме ты не мог: это было выше твоих сил. Таков был ты. И я действительно пошла. Карташов забрал мои документы и сказал: «Бюро обкома решит этот вопрос».

К концу пятьдесят первого года получили квартиру в только что отстроенном доме, предназначенном для работников обкома. Дом — панельный, не кирпичный, но панели

толстые, а потому тепло. Паровое отопление греет вполне прилично. Сырости нет, дети оживают.

Соседями по лестничной клетке оказываются две очень симпатичные семьи: Иловы и Диденки. Мы быстро знакомимся и сближаемся.

У Иловых — двое детишек: мальчик и девочка. Диденки бездетны и собираются взять на воспитание ребенка. И Саша Илов, и Боря Диденко работают в обкоме. Зина Илова отдала детей в детский сад и пошла работать; Лиза Диденко тоже трудится. Днем я одна, вечером Зина с ребятами и Лиза приходят ко мне, и начинается чаепитие. Однако к возвращению мужчин — а приходят они поздно — дети накормлены, спят. Мы разбегаемся по своим норкам.

Начало пятьдесят третьего ознаменовывается жутким событием — «делом врачей». В январе объявляют по радио и в газетах, что шайка известных врачей-евреев травила главных московских партийцев. Я в это не верю, Зина Илова тоже, Лиза как-то сомневается. Не веришь во все это и ты, но молчишь. Открыто высказать свое мнение не можешь: секретарь горкома. В нашем узком кругу это связано в увольнении с работы Левочки и Оли Шуров. Оля — русская, но взяла фамилию мужа. Этого достаточно, чтобы уволить и ее. Так решает начальник облздравотдела, и никто ничего ему приказать не может. Лев Моисеевич, работающий областным хирургом, и Ольга Леонтьевна — ведущий гинеколог теперь никто. Но, слава Богу, четвертого апреля все разъясняется: баба-врач, что оговорила врачей, признается официально шантажисткой, однако ее почему-то не сажают, как было принято в те годы, а оставляют на свободе. Во всем этом потом — но не до конца — разберется история, а пока все — чурки: что вешают на уши, в то и верим. Однако нет: не верим, но молчим.

Летом пятьдесят третьего тебе дают отпуск, и впервые едем к твоим матери и отцу в Грязи. Я очень рада: в Грязях, как пишет твой отец, функционирует церковь. Я смогу покрестить детей. Мы действительно делаем это, и ни одна собака не знает, что секретарь горкома совершил религиозный обряд. Себе тоже покупаем простые крестики — на серебро нет денег. Твой крестик зашиваю в кармашек для часов в брюках, и ты носишь его всегда с собой. Свой прячу в укромное место. Конечно, никому не говорим о свершившемся.

Вообще, мы очень бедны, бедны по-настоящему. Бедней Иловых, Диденок и Шуров. Почему? Да потому что живем только на зарплату, на одну-единственную вчетвером. И еще приходится «отламывать» маме и Рае: отец мало что приносит в дом, Рая учится в педтехникуме, пенсия по инвалидности у мамы — сущие копейки.

Но я никому не завидую, никого не корю, ни о чем не жалею. Мы живем в любви, это — главное. Детей не хочу отдавать в садик, потому что там много грязи. Нравственной грязи. Может, не права, но считаю: что заложится в их сердечки смалу, то и вырастет.

V

Конец пятьдесят четвертого. Я поступила в пединститут на очное отделение. Детям — семь и шесть лет. Когда нахожусь на лекциях, оставляю одних. Маня — за командира. Командует неплохо. Ничего предосудительного не вытворяют. Иногда «моют» паркет. Приходится отчитывать. Сердце, конечно, неспокойно, но что поделать. Выхода нет.

Очень интересны лекции и практические занятия по русскому языку. Ведет их Александр Николаевич Шрамм. Приехал не так давно из Воронежского университета. Возглавил кафедру. Я хожу у него в первых ученицах. Лестно.