Свидетель
Шрифт:
– Можешь выдохнуть, я ее продал, - буркнул Валерий.
– А что прикажешь мне делать, если сегодня в университете ко мне подходит декан и показывает планшет с вопросом: а это про вашего сына? А там - мошенничество, уголовное преследование, федеральный розыск! Господь всемогущий, как же мне стыдно!
– Мама, это же подстава, - разозлился Валерий.
– Все, что ты можешь прочитать в интернете, не правда! Бизнес...
– Подстава - ты и выражаешься, как преступник! Будь проклят твой бизнес!
– Уже проклят. Разрушен. Его просто нет. И всё же жить безбедно тебе нравилось.
Мать замолчала. И Валерий тоже, слушая
– Мама, я - не идеальный сын, но я не настолько плох. Пожалуйста, не верь лжи и фальсификациям, - прервал молчание Валерий, не уверенный, услышит ли она его или замкнется на стыде и повергнутой вере в вечные принципы.
– А какова твоя грань? Каков лимит гнусности?
– надломленным голосом произнесла она.
– Кто плох? Я совсем не знаю тебя, оказывается. Это похищение... Эта несчастная девушка...
– Не было похищения!
– Не лги хоть сейчас! Я думала, что когда говорила тебе, маленькому: не надо наступать на побеленный поребрик не потому, что тебя осудят и поругают, а затем, чтобы в душе пятен не оставалось, ты запомнишь. Поймешь, что жить надо набело. Увы, гены проходимца оказались сильнее... Они всегда были сильнее, только я не хотела видеть. А меня заставили сегодня! Заставили увидеть, что мой сын - чудовище!
– ее голос зазвенел визгливыми нотками, какие она, забывая о педагогичности, могла себе позволить, лишь когда была оскорблена или возмущена до крайней степени.
– Следователь показал мне видео из твоего дома. Я знаю, мне пришлось видеть то, что ты делал с той девушкой! Ты... ты...
У нее перехватило дыхание на самой высокой ноте, а Валерий остолбенел: как они посмели показать это матери?! Какое у них было право?! Захотелось, чтобы море вздыбилось многометровым цунами и слизало его и весь этот отвратительный пляж к чертям.
– ... я - долбанный извращенец, - закончил он фразу.
– Вот так я занимаюсь сексом. Но я не похищал ее. Она... моя девушка, мы живем вместе, прямо сейчас, - внезапно для себя солгал Черкасов.
– Я знала, что деньги дают вседозволенность, развращают, но чтобы настолько... Деньги убили в том, кто рисовал мне детские открытки без повода, всё человеческое. Я больше не знаю, кто ты.
– Мама, нет!
– Если ты до сих мучаешь ту девушку, отпусти ее, - устало сказала мать.
– Опомнись. Сдайся полиции. О Боге вспомни. И, возможно, когда-нибудь мне не так будет неприятно, когда ты назовешь меня мамой... До тех пор - прощай. В дверь звонят. Это скорая.
Короткие гудки оглушили Валерия, как гром среди ясного неба. Она отказалась от него?! Родная мать? Что-то ударило больно в грудь, и непонимающими глазами Черкасов увидел отскочивший от него мячик - такой же, какой был у него в детстве, с мишками Гамми. Курчавый мальчонка скорчил испуганную рожицу и вприпрыжку побежал за мячом, за ним такая же кудрявая, смуглая мать, еще молодая, может, чуть старше Вари. Она отчитывала на идише проказника, который уже поймал игрушку и виновато смотрел на родительницу, хлопая длиннющими
Ветер донес до Черкасова морские брызги. И только сейчас до него дошло: скорая? Для нее? Конечно, у матери гипертония... Валерий растерянно обвел глазами набережную, не понимая, куда бежать, что делать. Сердце оцепенело. И внезапно поразила убийственной простотой мысль: если бы он не пожалел денег Шиманскому, ничего бы не случилось: он бы, наверное, не встретился с Варей, ему бы не понадобился свидетель, не требовалось бы бежать, как крысе с тонущего судна, мать не страдала бы... Но ей нужна помощь. На ум пришел Айболит. Онемевшими кончиками пальцев Черкасов набрал доктора. Тот долго не поднимал трубку. Наконец, поникшим, осторожным голосом сказал, будто выглянул из-за угла:
– Слушаю.
– Извините, Георгий Петрович, я не предупредил вас. Мы вынуждены были уехать. Моя мать заболела, я не могу ей помочь. Пожалуйста, навестите ее в Питере, я перечислю вам сейчас же за прошедший месяц и за командировку все расходы, гостиницу, перелет, как обычно, с бонусом. Она там совсем одна, а я...
– Простите, Валерий Михайлович, - робко вставил доктор, - вам разве не сообщил отдел кадров?
– О чем?
– Я больше не работаю на вас. Простите. К сожалению, обстоятельства не позволили мне проинформировать вас лично.
– Почему?!
– глаза Черкасова превратились в узкую щелку, губы в одну тонкую, злую линию, к щекам прилила кровь. Он даже не знал, что именно этим похож на мать.
– Семейные обстоятельства вынуждают меня отказаться от работы...
– Нет!
– перебил его Валерий, почти рыча.
– Почему?!
Айболит помялся и всё-таки выдал:
– Я слишком дорожу репутацией, Валерий Михайлович, и честью... Боюсь, она не совместима с работой на вас. Простите.
– Ясно. Зарплату вы получите без задержек.
* * *
Не помня, как, Валерий добрался до коттеджа. В голове царил хаос, от безудержной пьянки и желания нарваться на неприятности Черкасова удерживала лишь одно: Варя, как якорь - утлое суденышко в шторм. Она его простила за то, от чего воротили нос другие. Она приняла его со всем свинством и грехами - такого, как есть. Безусловно. Даже мать не смогла... А он, он извинится, хоть бы и на коленях. Да, он осознал, что был слишком груб - это от неожиданности. Он расскажет ей всё, и она поймет. У неё есть дар - понимать, несмотря ни на что. Варя сказала, что любит его, а сейчас душе только это и нужно было: принятие, доброта и отсутствие осуждения в голосе. Как умирающему в пустыне глоток воды. Ника, эта глупая блондинка, была права насчет Вари: таких не бывает! Как он мог не понимать, не оценить? И было совершенно все равно, больна ли Варя психически. Да пусть верит в эти кармы и перерождения, пусть молится всем богам, может, и ему легче станет. Пусть только будет, ведь почти невозможно дышать и сердцу биться.
Валерий распахнул калитку, пробежал по мощеной дорожке и влетел в коттедж. Внутри было до-странности тихо, элегантная обстановка превратилась в хаос: мебель местами перевернута, бумаги разброшены. Зеркало разбито графином и стеклянная столешница превратилась в груду осколков, они были повсюду, сверкали на солнце у бассейна, заграждали путь в дом. В глаза бросились капли крови на кусочках стекла. У входа в кухню валялись совершенно неуместные здесь, забитые продуктами сумки из супермаркета.