Свидетель канона
Шрифт:
Все началось в Севастополе, почти четверть века назад. Хотя говорить о точном времени в окрестностях темпоральной фуги… Нет, говорить можно. Это печатать нельзя. А говорить – что же, пожалуйста. И вы говорите.
Вот Севастополь, горько-синяя Северная бухта. Солнце яркое, вода чистого цвета, с горки видно здорово. И домики белые, желтые, серые – сланец под разным светом даже розовым играет на срезе, как посмотреть. Крыши черепичные красные, толевые черные, серебристые шиферные. И зелень южная, крымская, изо всех щелей,
Вот набережная, вот училище военно-морское, знаменитая "Голландия", а вот в бухте линкор "Новороссийск", он же "Джулио Чезаре". Дремлет линкор Тумана, что ему легкий ветерок середины лета, что ему пыль с полуострова. Для корабля северный ветер – добрая память, кораблю снится трамонтана.
Линкор уже не несет матерного флага «веди». По своду Черноморского Флота – «Ваш курс ведет к опасности». А по-простому: «отгребись!» Несет линкор флаги расцвечивания, то есть все комплекты, с цифрами, повторительными и запасными, поднятые на всех возможных фалах.
Вот и аватара линкора, Юлия Зацаренная, с экскурсией, перед входом на узенький пешеходный мостик. Мостик железный, топорщится грубой клепкой, и видно вблизи, что сделано все наспех, края листов не шлифованы, и даже грубым напильником, драчевым, прошлись только по перилам. А так-то даже оплавленные края автогенного реза не везде зачищали, молотком отбили, чуть-чуть сравняли для прилегания только.
Самая чистая, ровная и шлифованная деталь моста – мемориальная табличка. "Делал Вениамин Павлов Смоленцев лета 1918 от Р.Х." Отчество по-старорежимному прописано: Вениамин, Павлов сын. Вениамин Павлович – это если батюшка-царь восхочет наградить, а казна ушла на девок, а именьица все бояре растащили. Ну, или сидит царь в Ливадии, и всего его царства-государства земли – что на подошвах с прогулки принесено… А уважить человека, тем не менее, нужно.
Тогда зовет царь верного дьяка своего и диктует ему: "Вениамина Павлова сына Смоленцева, в знак великого его мостового строения хитрости, иже турского пашу в изумление приведе, отныне писать с вичем". То есть, с отчеством.
Но что там края рваные, что там табличка! Триста метров арка, бухту перекрывает, на полсотни метров возносится в небо, тот же линкор с мачтами пройдет, не кланяясь. Пару лет назад раскошелился город на новомодное колесо обозрения, так его веселые пластиковые кабинки плывут на десять метров ниже.
Стоит мост, как в поэме: "весомо, грубо, зримо". Толпятся перед мостом гуляки да экскурсанты, чешут затылки, смотрят на красивенькую аватару. Светлые волосы, светлое лицо, белый костюм, белые туфельки… Юлия одевается привычно в белое, вот и сияет лучом полуденного солнца на фоне моста грубого, в пятнах ржавчины, страшного.
Таращатся округлые голландцы, удивляются рыжебровые немцы, забирают в горсть подбородок низенькие крепенькие уральцы:
– А это правда, что ли, сделали в восемнадцатом году? Тогда же гражданская война везде шла! Разруха там, это вот…
И отвечает им Юлия Зацаренная:
– Ничего сверхъестественного, сами видите. Резка грубая,
– А что за одну ночь, то правда?
– Документов не сохранилось, вы же сами только что сказали: война, разруха. Но, скорее всего, легенда. Практического смысла в спешке никакого, а работы усложняются очень сильно…
Шумят экскурсанты, фотографируются на фоне железа, окрашенного в природный камуфляж. Пятна ржавчины вперемешку с остатками краски, кусками чистого металла.
К Юлии подходит муж, аккуратно складывает полученную только что телеграмму и убирает ее в карман парадного адмиральского кителя со словами:
– Ну вот, новости с чрезвычайной сессии ООН. Вы все же втащили нас в бессмертие. Что теперь?
Юлия хмыкает вполголоса:
– Человечество перед будущим, что кот перед открытой дверью. Повертелось, задницей об косяки потерлось, и передумало входить. Мы вас втащили?
Ух, улыбка у нее хороша! Прибавилось у давешнего лейтенанта на рукаве золотых полосок, а на голове седых прядей, но на улыбку жены он все так же отвечает улыбкой.
И говорит Юлия:
– Да вы так ломанулись, что до сих пор на себе выбитые двери несете, а нет бы, наконец, их открыть!
Слышит это стоящий в толпе экскурсантов здоровенный матрос. Матрос, несмотря на летнее тепло, в черной шерстяной форме. Глаза моряка нечеловечески-яркие, синие, даже под солнцем не меняют цвета. Слышит и собеседник его, похожий, как две капли воды, только в строгом костюме: пиджак в полосочку, штиблеты серые, даже ручка в кармане пиджака не золотистая, как под синее идет, а простенькая стеклянная, в тон серому.
Глаза у собеседника черные, и черные, недовольные мысли. Ворчит собеседник в сером, шепчет матросу на ухо:
– Ну вот, сейчас еще о бессмертии ратиться учнут. Сколько тебе повторять: зачем ты вмешался в красивую картинку? Да, застывшая. Но зато все там живы, и все останутся живыми вечно. И пускай сидят в той клеточке, куда судьба определила!
Слышит его не только матрос, слышит и молодая пара – у мужчины на плечах мальчишка в матроске, у стройной до тонкости женщины волосы розовые, в остальном люди как люди: костюм-прическа, у женщины пакет из модного магазина, у мужчины горлышко серебряной фляжки выглядывает из кармана… Переглядываются мужчина с женщиной и говорят хором:
– И мы бы не встретились? Мы не согласны!
Рядом с ними, похоже, реконструкторы. Век семнадцатый, центральная Европа. Огненно-рыжая девушка в лиловой до пят юбке, в распахнутом на белой рубашке жилете, в фантастическом алом берете; мужчина в строгой коричневой тройке, рубашка под галстук, цепочка из жилетного кармана, и только белые-белые волосы, прямо тебе снега Килиманджаро, и только белые-белые глаза, как режущее пламя водородной горелки.
Мужчина в строгом и девушка в ярком синхронно хмыкают и синхронно же произносят: