Свидетель истории
Шрифт:
Так и сейчас ему дали целый ворох вырезок и выписок для подсчета и сводки. И вот на большом разграфленном листе бумаги он писал столбики цифр, подытоживал и отмечал особо: "За год, с 17 октября 1905 года: убито по политическим мотивам 7331, ранено 9660. а всего... В том числе обывателей 13380, представителей власти - 3611..."
17 октября - дата начала российских свобод, день манифеста. С него как бы ведется исчисление времени новой - не то конституционной, не то все еще самодержавной России. Отцу Якову поручено собрать и подсчитать сведения столичных и провинциальных газет о политических
"Внутренний обозреватель", волнуясь и захлебываясь, доказывал:
– Вы понимаете, я не могу пройти мимо фактов. А раз мы приведем статистику, мы должны ясно выразить и наше отношение к репрессиям правительства!
– И к террору.
– Ну да, и к террору. Мы готовы осудить политические убийства, в особенности в той безумной форме...
– Не в той форме, а вообще!
– Да, и вообще.
– Тогда, значит, мы отрицаем право народа на сопротивление? Право революции?
– Да нет же! Я говорю: мы строго осудим выступления террористов, особенно вооруженный грабеж, хотя бы и казенных, денег, но мы обсудим и правительственные репрессии, военные и полевые суды...
Редактор пepeбил:
– Ну нет, знаете, об этом сейчас писать невозможно. Заикнетесь о полевых судах - и нас немедленно прихлопнут.
– Но должны же мы отозваться?
– Отозваться - да, конечно, осторожно, и oчень осторожно, но прямое осуждение...
– Не осуждение, а несогласие!
– Вашего согласия, батенька, никто не спрашивает.
Прислушиваясь одним ухом, отец Яков продолжал свою работу. Теперь шла сводка казненных, "из коих повешено 215, расстреляно судами военными обыкновенными - 340, судами военно-полевыми за полтора месяца их существования - 221, убито карательными отрядами...".
Совещание пришло, в общем, к выводу, что статья необходима и что обозреватель должен ясно высказать и подчеркнуть принципиальное осуждение террористических актов при наличии народного представительства в России...
– Прибавьте: хотя бы и несовершенного типа.
– Да, конечно. Должна быть все-таки оговорка о безответственности власти.
Редактор опять вмешался:
– Ни-ни! О безответственности ни слова! Нас на этот счет предупреждали.
– Главное - подойти к предмету издали. В начале статьи что-нибудь о росте кооперации и рабочих организациях, а уж потом...
– Да, да, это я знаю, уж будьте покойны! Затем, осуждая акты революционного насилия, то есть принципиально их осуждая, мы в то же время считаем ненормальным тот порядок...
– Лучше: мы считаем, что именно неправомерность действий власти и вызывает...
– Не было бы слишком резко!
– - Уж будьте покойны! Это я сумею сказать так, что придраться будет невозможно.
Опять редактор:
– Ну, придраться они ко всему сумеют. А вы, главное, ссылайтесь на статьи московских газет, там цензура полегче. И непременно вставьте, что это, мол, не наше суждение, а вот точно, в кавычках... Цитат побольше, а мы как бы в стороне.
Читатель сам разберется... И закончите чем-нибудь опять незначительным.
–
– Но, конечно, в порядке естественного экономического развития, а не в принудительном, а то примут за одобрение.
– Это я скажу.
– Но только - ради Бога, осторожнее! Я, господа, понимаю, что статья необходима, но на рожон лезть не следует. Главное - резкое осуждение красного террора, чтобы в этом отношении придирки не было. Да, господа, между прочим, есть слух, что убит и второй усмиритель, из этих, из карательных! Все-таки - молодцы эсеры!
– Кажется, не эсеры убили.
– Ну, все равно. Все-таки действуют, несмотря ни на какие полевые суды.
Совещание закончилось, и отец Яков передал обозревателю готовую страничку цифр.
– Вот спасибо, отец Яков! Это все?
– Еще подсчитаю репрессии печати.
– Ну, это не для меня, это отдельно печатается. А цифры ужасные, отец Яков!
– Печально, печально.
– Вы как на это дело смотрите, отец Яков?
– Я - что, мое дело подсчитывать. Религия же, все конечно, осуждает всякое смертоубийство.
– А если злодея убивают?
– Суждение относительное, у Бога же и злодей - человек.
– Вы в Бога-то верите, отец Яков?
– Будучи Его служителем, не веровать неуместно.
– А все-таки, по чистой совести?
– Без веры не проживешь, знать же нам дано не многое. "Хитрый поп",подумал обозреватель и прибавил со вздохом:
– В тяжелое время мы живем, отец Яков, в кровавое время!
– Время, точно, не легкое. А и все времена нелегки. И кровь всегда лилась, и люди всегда были недовольны. Уж так с испокон веков и до дней наших. Время наше, конечно, сурьезное, однако и прелюбопытное. Прошли не малый путь, а к чему идем - того не знаем.
– Ну, пойду писать, уж очень статья ответственная.
– Статеечка вам предстоит трудная. А читатель ждет, поджидает читатель искреннего слова.
Обозреватель покосился на собеседника и опять подумал: то ли хитер поп, а может быть, и глуповат.
Черновик статистической сводки остался у отца Якова: можно будет приложить к летописи достопамятных событий текущего года. Время воистину тяжкое и тревожное! Ныне и на улицу
выйти не всегда безопасно: попадешь на шальную стрельбу, как было с прохожими на Каменноостровской улице! И в провинции малым лучше, а уж про деревню и говорить нечего. Вот она, цифирька: "Аграрных волнений одна тысяча шестьсот двадцать девять"! И в каждом таком месте либо драли, либо стреляли православного гражданина во имя справедливости и порядка!
И однако, тянет отца Якова прокатиться подале от столицы, заглянуть в глушь - как там живут люди? Побывать в Пошехонье, в каком-нибудь Усть-Сысольске, а то заглянуть на Соловки по зимнему времени,- там еще никогда не бывал отец Яков. Как сейчас в сих медвежьих углах - вот что лю-бо-пыт-но! Тоже мечтатели или живут все по-прежнему, добро не приемля и злу не противясь?
Укладывая бумажечки в свой пухлый портфель, отец Яков подумал и о совещании, на котором в сторонке присутствовал. Подумал и скромно улыбнулся в ус: