Свидание
Шрифт:
— Ах, Зина! — воскликнула Серафима и снова стукнула ящиком кассы. — Ты ведь знаешь, что у меня был брат Коля…
— Я знаю, что у тебя не один брат, — сказала Малкова, у которой с Серафимой были доверительные отношения. — По-моему, у тебя три брата.
— Четыре, — сказала Серафима, тяжело вздохнув.
— Четыре? — переспросила Малкова.
— Да.
— Почему-то мне казалось, что у тебя три брата, — пожала плечами Малкова.
Серафима стала перечислять: Игорь, Александр, Арсений, Николай.
Она помолчала, как бы давая возможность убедиться всем, что у нее четыре брата.
— Коля погиб, — продолжала она. — В сорок втором…
— Я теперь понимаю, почему мне казалось, что у тебя три брата, — перебила ее Малкова — Я имела в виду живых…
— В
— Совсем мальчишка, — проговорила Малкова.
— Он написал заявление в военкомат и пошел. — Серафима склонилась и прижала платок к глазам. — Пошел добровольцем…
— Что поделаешь, дорогая, — сказала Малкова, пытаясь сообразить, какое все это имеет отношение к телефонному разговору, который состоялся в кабинете заведующей. — Была война, миллионы людей погибли… Ну, разве можно так убиваться.
— У меня двоюродные братья, — вступила в разговор другая продавщица, помоложе. — В общем, было три двоюродных брата, ни один не вернулся…
— Да, да, я понимаю. — Серафима вытерла глаза платком и пошмыгала носом. — Но как вспомнишь эту проклятую войну, так и не выдержат нервы.
Малкова посчитала, что наступил удобный момент и спросила:
— Все-таки что произошло, дорогая? Ты просто не в себе, я чувствую.
— Случилось то, — Серафима посмотрела в упор на Малкову. — Случилось то, — повторила она более спокойно, — что Колю нашего еще там, на фронте, наградили орденом… Теперь этот орден будут вручать маме… Вот что случилось.
Серафима снова не выдержала и припала к платку. Нервы, конечно, у нее были слабоваты. Об этом в магазине знали давно, и если какой-нибудь покупатель делал замечание кассирше, то это, как правило, кончалось скандалом. Серафима начинала греметь ящиком, покупатель требовал жалобную книжку, Серафима кричала, и тогда выходила заведующая и объясняла про расстроенные нервы у Серафимы, сама Серафима начинала при этом так реветь, что покупателю становилось не по себе, и он тут же принимался успокаивать ее и даже извинялся. До всех, в общем, доходило, что такое у человека слабые нервы.
— В пятницу я поеду к маме, — сказала Серафима. — В этот день я должна быть рядом с ней, я любила Колю. Будет, конечно, все торжественно, вы представляете — через тридцать лет вручают матери погибшего… — она не закончила, так как мысль ее неожиданно коснулась очень важного вопроса: будут ли в пятницу в магазине приличные цветы. Сегодня их нет и наверняка не будет. А в пятницу? Вопрос этот имел для Серафимы немаловажное значение, потому что еще в тот миг, когда она разговаривала по телефону с Арсением и договаривалась о поездке, уже тогда в ее голове сложилась довольно отчетливая картина: мама держит в одной руке орден, а в другой у нее огромный букет цветов. Эти цветы привезла она, ее дочь. Только, в самом деле, неужели и завтра не будет ничего приличного в магазине? Вопрос этот уже не на шутку начал волновать Серафиму.
— Конечно, тебе надо обязательно съездить к маме, — сказала Малкова особым задушевным голосом, которым она умела успокоить самых взрывных покупателей. — И ты не волнуйся, пожалуйста, все будет хорошо. И дома как-нибудь обойдутся, наконец, без тебя. — Малкова вздохнула и отошла к своему месту у прилавка, неся на своем лице все то же задумчиво-задушевное выражение.
Малкова, безусловно, была в курсе всевозможных забот Серафимы. У Серафимы была излюбленная фраза: «На моей шее весь дом». Дом — это муж Лева и дочь Ирина, десятиклассница. Когда Серафима была в хорошем расположении духа, она часто повторяла: «Мой Лев Петрович сказал… Мой Лев Петрович считает…» Лев Петрович — упитанный коренастый мужчина с залысинами и сединой на висках — работал в телевизионном ателье механиком. По словам Серафимы, это был совершенно не приспособленный к жизни человек. «Ну, как ребенок! Котлету не сумеет самостоятельно разогреть! Бутерброд и то ему намажь!» Правда, сам Лева, как его запросто называли в телевизионном ателье, не производил такого впечатления. Когда он первый раз появился в цветочном магазине, никому и в голову не
Два месяца назад Серафима совершенно конфиденциально сообщила Малковой:
— Представляешь, мой Лев в пять утра явился!
Малкова охнула и, зажав рот рукой, с ужасом поглядела на Серафиму.
Но Серафима тотчас же рассеяла тяжкие подозрения приятельницы. По ее рассказу выходило, что это был один из тех случаев, когда Лева попал в лапы невезучей своей судьбы. Про свои тайные сомнения она в тот момент деликатно промолчала, хотя случай был настолько загадочный, прямо-таки неправдоподобный, фантастический, что Серафиме захотелось убедиться на месте. Да, ей захотелось ознакомиться с местом происшествия. Лева, когда она сказала ему об этом, даже и глазом не моргнул. Пожалуйста, о чем разговор, можно побывать на месте… Он лишь попросил подождать деньков пять, чтобы немного успокоиться, привести свои нервы в порядок. Вполне законная просьба человека, который висел на волоске от смерти.
Через пять дней — ни больше ни меньше — Лева вспомнил про обещанное и позвал Серафиму. По кольцевому метро пришлось проехать две остановки до парка культуры. Когда их ноги ступили на набережную, лицо у Левы сделалось надменно-замкнутым. Он шагал молча вдоль бетонного парапета, а по другую сторону текла мутная серая вода, и Лева напряженно смотрел в эту воду, куда-то в самую ее глубину, и щурился как человек, оказавшийся в старой крепости, которую он много лет назад защищал, а теперь приехал навестить и ходит и ищет, угадывает на ней давние, уже затянувшиеся раны. Серафиме вдруг сделалось стыдно за свое недоверие. Еще мгновение — и она бы повернула назад домой и попросила, возможно, прощения у Левы. Но в тот момент, когда она уже собралась это сделать, Лева резко остановился и сказал тихо:
— Здесь. Это было здесь…
Он теперь и вовсе не глядел на Серафиму, он будто забыл о ее присутствии. Наверно, воспоминания о пережитом нахлынули на него, и он начал рассказывать, обращаясь то ли к самому себе, то ли куда-то в пространство — к Москве-реке, к тротуару, к высоким красивым домам с гранитной облицовкой по другую сторону улицы:
— Шел самосвал. Навстречу «маршрутка». Самосвал обходил автобус. Я в такси ехал здесь… — Лева прикрыл лицо ладошкой. — Водитель сделал рулем туда-сюда, но автобус не пустил, и мы с ходу в решетку… — Лева замолк и отвернулся. — Задние колеса каким-то чудом задержались на асфальте, — проговорил он после паузы и горько улыбнулся. — Наверно, кто-то из нас родился в рубашке. Передние скаты и радиатор повисли над водой…
Он зябко поежился, сделал шаг по набережной и тут же остановился:
— Ишь ты, уже успели! Заменили решетку… Как ловко замазали, будто ничего и не было.
Серафима посмотрела туда, куда показывал Лева. Решетка была вроде везде одинакова. Но голос Левы был таким убедительным, что она покивала головой, давая этим понять, что видит отлично и подтверждает: решетку заменили. Сомнения, бушевавшие в ней, кажется, поутихли. Хотя, конечно, не каждый бы поверил во все это, история действительно выглядела очень неправдоподобной. Но и отрицать случившееся окончательно нельзя. Разве мало у нас в жизни бывает неправдоподобных историй! Почему же не прибавить к ним еще одну? Во всяком случае, Льву Петровичу в этой автомобильной катастрофе крупно повезло. Серафима так и Малковой сказала: «Крупно повезло». И та согласилась с ней, и даже подкрепила свое согласие разными словечками: «Может, как раз твой Лев Петрович и родился в сорочке. Уж если кому не судьба, так хоть с двадцатого этажа бросайся, все равно не разобьешься… Уж если не судьба, так тут что хочешь вытворяй…» Подобных выражений и слов было высказано тогда великое множество, и они окончательно успокоили Серафиму.