Свидание
Шрифт:
— Еще горит. Еще… — выкрикивает Симоненко, клубы плывут за бугром, сливаясь, образуют дымовую завесу.
— Что-то пушек не слыхать? — говорит Шиниязов. — Сейчас бы из пушек стрелять.
Ему никто не отвечает. Примятое, уже перезревшее ржаное поле золотится на бугре. На этом поле то тут, то там зияют черные пятна — воронки от снарядов.
— Понаблюдай, Тарабрин, — командует Селезнев и опускается на корточки в окопе.
Ему тут же подставляет свой кисет Шиниязов. Селезнев закуривает и долго с каким-то непонятным выражением смотрит
— Теперь кабы там, — он кивает на бугор, за которым идет трескотня и ухают взрывы.
— Хорошо бы и там, — отвечает Шиниязов, догадавшись, о чем думает сержант.
Селезнев жадно затягивается, так же жадно затягиваются солдаты. Все молчат.
Тонкий синеватый дымок поднимается над окопом…
11
Ветром со стороны поля доносит запах гари. И вдруг, будто кто-то поставил невидимый заслон: потянуло спелой рожью, полевыми травами… Запахи войны и мира, жизни и смерти… Кусок голубого неба над окопом — ни одного облачка не проплывет.
— Водицы не догадались, — говорит Шиниязов.
— Что? — спрашивает Симоненко.
— Ничего, — отвечает Шиниязов и, подождав, вздыхает.
Молча сидит на ящике с патронами сержант, пухлая то-детски нижняя губа его оттопырена, резкий подбородок обметало щетиной. Время от времени он кидает взгляд вверх и спрашивает Тарабрина:
— Как там? Ничего?
— Ничего…
Сержант неподвижно смотрит куда-то вниз, себе под ноги.
Но вот сверху доносится голос Тарабрина:
— Сержант, привстань-ка.
Селезнев встает. И тут же разносится его команда:
— Давай по местам!.. Симоненко, сюда! Все на эту сторону. — Сержант волнуется и от волнения кричит: — Тарабрин, смотри за лощиной.
За бугром все еще дымится, но уже слабо. Сквозь клубы дыма видна покачивающаяся башня танка. В уши вливается железный гул, хотя танк далеко. Вот уже вся башня видна, вот и корпус, кресты — танк на бугре.
— Гранаты, ребята, — говорит немеющими губами Селезнев. — Давай быстрей!
Танк, выйдя на бугор, выплевывает несколько залпов в сторону шоссе. Потом не спеша разворачивается, ясно видны на боках черные кресты, он идет через поле в сторону окопа. Сержант не своим голосом командует:
— Симоненко, бутылки!..
Справа и позади рвутся снаряды — железное грохотание все ближе и ближе. Земля от разрывов летит в окоп, жужжат осколки.
— Гранаты, ребята! — повторяет Селезнев спекшимися губами.
Как тянется время.
— Ложись! Ложись! — кричит исступленно Селезнев. И сам бросается на дно окопа.
Гул, лязг над головой. В окопе темно. И вдруг снова свет. И тут же над окопом взметнулась чья-то фигура. Это Селезнев, и сразу Шиниязов бросает другую связку гранат. Гул, скрежет, гарь — и взрыв. Отчетливо слышно, как рядом шелестит огонь.
— Симоненко, пулемет! — кричит сержант и строчит из автомата.
Немцы совсем рядом, они огибают окоп и бегут к реке.
«Тра-та-та», —
— Меняй позицию! — командует Селезнев и тащит следом за Симоненко диски.
Снова тараторит пулемет. Но немцы близко. Слышно, как они что-то голосят. Их много, и поэтому кажется, будто пулемет стреляет впустую. Красное пятно проступает на плече у Симоненко.
— Гранаты! — снова кричит Селезнев. — Симоненко, давай сюда…
«Тра-та-та…» — стучит пулемет из другого конца окопа, но звук, кажется, идет издалека, пулемет будто охрип. — «Тра-та-та…»
Рядом Тарабрин. Его сухое, опавшее лицо напряжено, глаз не видно из-под насупленных бровей. До Селезнева первого доходит, что Тарабрин посылает выстрелы в сторону лощины. Селезнев глядит туда и замирает: со стороны лощины, все от той же обтесанной пулями березы, к окопу двигаются немцы. Их здесь гораздо меньше, чем на поле. Сколько — Селезневу некогда считать, он только понимает, что меньше.
— Шиниязов, на ту сторону! — кричит он и сам поникает к винтовке.
Все ясно. Немцы прорвались справа, от бугра. Этого только и дожидались те, что сидели в лощине, теперь они вышли и подбираются к окопу. С двух сторон — ясно. «Тра-та-та», — стучит пулемет Симоненко. От винтовок пышет жаром, в ушах гудит, безжалостно палит сверху солнце. Зеленые бугорки на поле то в одном мосте, то в другом — неподвижны: это трупы немцев. Справа их больше, и Симоненко, не переставая, стучит короткими очередями. Красное пятно на его плече расползается, но никто этого не замечает.
С двух сторон — что делать? Слева, от лощины, немцы продвигаются быстрее. Если они проникнут в кустарник, к реке, тогда кольцо. А если кончатся диски? Полчаса, не больше — и немцы будут здесь. Что делать? Кто-то трогает сержанта за плечо.
— Товарищ сержант, — шевелит Забелин посиневшими губами, — я обойду со стороны речки, оттуда, — он проводит рукой, — на них надо оттуда…
Селезнев минуту пристально смотри на Забелина, потом на кустарник, куда немцы могут проникнуть. Конечно, Забелин прав. Но сумеет ли?
— Тарабрин, слушай, Тарабрин, — говорит сержант, — бери мой автомат и гранат побольше. Вместе с ним, — он кивает на Забелина. — Ты понял? Оттуда на них…
Симоненко бьет из пулемета в лощину, чтобы дать возможность Забелину с Тарабриным уползти в кустарник. Двое ползут. Рядом дымится, опустив орудие, немецкий танк. Они ползут мимо него все дальше и дальше. «Тра-та-та», — строчит пулемет.
12
Добравшись до кустарника, Тарабрин усаживается под елочкой, чтобы передохнуть. Здесь можно сидеть незамеченным, но нельзя встать. Забелин лежа прислушивается: выстрелы доносятся справа.