Свидание

Маляков Лев Иванович

ДАЛЕКОЕ И БЛИЗКОЕ

Антонов большак

Мой дед Антон — дорожный мастер, В деревне — пролетариат. Дорогу строил он для счастья, Был несказанно делу рад. Как для себя Антон старался — Чтоб намертво булыжник лег… И вот он — город показался, А до чего же был далек! Верста к версте — легли каменья, Как в песне звонкие слова. Достала наше поколенье Про деда добрая молва. Дорога уходила в дали И счастье все-таки нашла. По ней тачанки проскакали И революция прошла. Давным-давно

Антона нету, И все-таки мой дед живет… По каменке, навстречу лету, Спешит из города народ. По ней, Антоновой, надежной, Я нынче еду не спеша. И каждой возрожденной пожне Внимает радостно душа.

«То не лебедь выходила из реки…»

То не лебедь выходила из реки И вставала, белокрыла и легка, — Возводили на Великой мужики, Словно песню, белу крепость — на века. Поприладилась плечом к плечу артель. На стене — сам бог и князь — Мастеровой. По земле идет играючи апрель, Обжигает прибауткой ветровой. «Ох ты, каменщиков псковская артель, Плитняков многопудовых карусель, Б алуй, балуй каруселькой даровой, Словно не было годины моровой». Не в угоду Злым и добреньким богам, Не за-ради, чтобы слава вознесла: По горбатым, По отлогим берегам, Будто шлемы, подголоски-купола. Их оглаживали дальние ветра — От восточных гор И западных морей. Поосыпано вороньего пера У крещенных не крестом монастырей! И с мечом, и с бомбой жаловал гостек — Не молиться на кресты и купола… Только срок артельной силы не истек — Та лебедушка навек — белым-бела.

Рождение

Бог весть какими шел путями, Чтоб видеть, слышать, просто жить. Из лыка первыми сетями Меня пытались изловить. А я в воде, подобно блику, Был удивительно живуч, Взлетал, над лесом легче крика И прятался в наплывах туч. И не случайно, Лишь стемнеет, Сажусь я молча на крыльцо. Моя душа, как даль, светлеет, Подставив космосу лицо. От непонятного застыну, Чему-то горько улыбнусь И, распрямив внезапно спину, Навстречу звездам засвечусь.

Бесконечность

Борода на широкой груди, И ручищи — дубовые плахи. Возлежит он в посконной рубахе. Бесконечность его впереди. А ведь был он — солдат хоть куда: Он в разведку ходил, а в атаке — Не видали такого рубаки! На подушке алеет Звезда. Он как будто глядит из-под век, Вспоминая, чего не успето? От забот задыхается лето, Да не властен помочь человек. Не прибавить теперь, Не отнять — Все свершилось от точки до точки. Возле гроба горюнятся дочки, Сыновья попритихли и зять. Встрепенулся подстреленно крик — Не сдержалась студентка, меньшая… Головою вот-вот покачает — Не любил беспорядка старик. Он предвидел беду наперед — Заготовил себе домовину… Похоронного марша кручина Над толпой величаво плывет. Замирают от марша в груди Громогласные охи и ахи… Возлежит дед в посконной рубахе. Бесконечность его впереди.

Рассветное окно

Кардиология. Просторная палата. Костлявый кто-то спрятался в углу. Так вот она — за все, За все расплата… Вдыхаю воздух — вязкую смолу. И

потолок, как палуба, покатый, От лампочки — зеленые круги. А мысли заблудились вне палаты: Друзья оставлены, Не прощены враги… А тот костлявый, в белом, шевелится, Зовет меня — И я к нему иду. А сам кричу: «Дай руку мне, сестрица!» Но губы лишь бормочут как в бреду. Ночь наседает, но опять не спится, Все кажется: Я здесь давным-давно… За что бы в этом мире зацепиться?! И взгляд нашел рассветное окно.

Вечность

И до меня за сотни лет С утра, как новоселы, В полях — едва взыграет свет — Гудели важно пчелы. Стояли смирно у воды Покорные ракиты. Грузнели к осени сады Анисом знаменитым. В реке гулял ленивый сом И утка жировала… Одних — забыл родимый дом, Других — давно не стало. За что же я в такой чести — Иду тропой земною… И без меня всему цвести, Но лучше бы — со мною.

ВЕРНОСТЬ

«Усохла на болоте гоноболь…»

Усохла на болоте гоноболь, Копна беспомощно осела у овина… Под ветра вой свою вверяю боль Листу просторному, как снежная равнина. Достанет ли его — беду вобрать, Что на сердце лежит булыжником замшелым? Враги могли повесить, запытать, Железом и огнем терзая тело. Слова текут кровавой бороздой: Орда фашистов. Беженцы. Поруха… И брата жизнь, сгоревшая звездой, И на сто партизанских верст одна краюха. Черным-черно по белому листу: Карателей облава — мы в капкане. Гремят отмщеньем взрывы на мосту… Все в памяти моей, как на экране. За двадцать миллионов дать ответ!.. Гляжу на лист бумажный безнадежно. Да что там лист! Для горестей и бед Была бы впору степь с ее немым безбрежьем.

«Не объять материнскую душу…»

Не объять материнскую душу, Беспредельны просторы ее… Ты прости, что покой я нарушу, Житие вспоминая твое. «Житие» — не обмолвное слово, Ты и вправду святая была: На деревне умела любого Отвести от корысти и зла. И умела легко, величаво Уживаться с нелегкой судьбой. Деревенских детишек орава, Как за матерью, шла за тобой. Ты учила не плакать от боли И в работе себя не жалеть. Даже наше тяжелое поле При тебе начинало светлеть. А когда захлестнуло ненастье, Ты, себя втихомолку казня, Материнской суровою властью Посылала в разведку меня… И, склонясь надо мной молчаливо — Состраданье само и любовь, — Ты не взглядом ли раны лечила, Из которых бежала, сочилась Сквозь бинты воспаленная кровь?

«Я с морем остаюсь наедине…»

Я с морем остаюсь наедине И слушаю его тревожный ропот… Припоминаю свой моряцкий опыт, Что якорем заилился на дне. Я с морем остаюсь наедине. Слова, что камни, падают в прибой, Дробя закат в багровые фонтаны. На непогоду загудели раны, Напоминая мне последний бой. Слова, что камни, падают в прибой. Товарищей пучина погребла. В смертельный шторм не многим пофартило… Ревело море — братская могила. Тонуло солнце. Подымалась мгла. Товарищей пучина погребла. И час, и два я слушаю прибой, Внимаю голосам братвы отважной. Во тьме маяк засветится протяжно Звездой неповторимо голубой. И за полночь я слушаю прибой.