Свидание у карусели
Шрифт:
– И да, и нет. Мы немного потеряли друг друга из виду. Писем он писать не любит, я тоже. И потом, с его женой мы не очень ладим. И на слова друг для друга не скупимся.
– Вы их известили о смерти сына?
– Нет. Золовка снова заныла бы, что это по моей вине, что я плохо воспитала Жюльена. Все это она уже говорила, когда мы жили в Алжире. Помню, когда привезли мне малыша после каникул, все похвалялась: «Вот, возвращаем тебе твоего сынка в лучшем виде! Как окреп, а! А какой славный, какой послушный! Твой брат умеет заставить слушаться! Ясное дело, одинокой
– У вас есть адрес брата?
Она открыла сумочку, вынула маленькую книжицу в черной обложке и перелистала ее.
– Вот, запишите…
Мадам Комбрэ ткнула пальцем в линованную страницу, где прилежным почерком было написано:
Эрнест Гланэ, имение Эскюриаль, деревня Террайон, округ Монтелимар, департамент Дром.
– А телефона у него нет?
– Нет. Можно звонить в имение, если по срочному делу, но ему это не нравится. Говорит, что хозяева не любят, когда их беспокоят.
– Вы собираетесь ему написать теперь, после похорон?
– По правде говоря, не знаю. Наверное, должна была бы.
– Вряд ли он будет рад узнать об этом из газет. Задетая, она встрепенулась:
– А что? Газеты напишут об этом?
– Два журналиста из парижской полицейской хроники уже прибыли и просят встречи.
– И вы их примете?
– Это решит прокурор в надлежащий момент. Но независимо от того, приму я их или нет, они вольны, если захотят, что-нибудь сообщить об этом происшествии. Если вас это утешит, я их не видел на кладбище… равно как не было и фотографа возле могилы.
– Я смотрела местные газеты. Сообщения довольно скудные.
– Я рекомендовал газетчикам пока что проявлять сдержанность.
Она хотела было спросить почему, но не осмелилась.
– Все это… – начала она упавшим голосом.
Потом вдруг совсем бодро, словно освободившись от гнетущего присутствия двух полицейских, закончила:
– Надеюсь, я вам больше не нужна?
Бакконье зачитал показания, записанные с ее слов. Женщина подтвердила общий смысл, оговорив лишь некоторые выражения, и подписала бумагу.
Жардэ чувствовал, что момент действовать близок и что время работает на него. Смутное, ничем не оправданное ощущение, но рапорт судебной экспертизы, прибывший минутой позже, заставил его поторопить события. Тянуть дальше было бессмысленно, даже если риск оставался велик.
Кровь, снятая накануне с надгробия Данселей, была той же группы, что и кровь Бертрана Абади. Более того, при всей осторожности, свойственной Жардэ, рапорт прямо указывал, что кровь, вероятнее всего, принадлежит жертве. Комиссар, однако, не решался сделать окончательный выбор. Значило ли это, что Бертрана Абади ударили прямо на надгробии и, если верить показаниям мадам Манье, потом перевезли в его собственной «меари» к мосту через Верпо?
Жардэ внезапно почувствовал в себе прилив спокойствия, решительности, какое-то особо ясное сознание, или, другими словами, готовность встретиться лицом к лицу с семейством Делакур. А точнее, с кланом Делакур, как
Обширное хозяйство велось исправно и приносило огромный доход, как утверждали специалисты. Верно ли, что в имение приезжал проводить инкогнито свой отпуск некий бывший министр, что сюда наведывались также некоторые лица, питавшие ностальгию по французскому Алжиру? Контрразведка отказалась подтвердить неофициальный запрос на сей счет, а тот, кому звонил Жардэ, посоветовал:
– Продвигайся с предельной осторожностью. Действуй только наверняка. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя отстранили и засунули в какую-нибудь дыру на долгие годы? А ведь именно это тебя ждет, если допустишь промах!
Жардэ ответил, что ему наплевать, и, ей-богу, не покривил душой. Какое значение все это имеет, в конце концов? В то же время, он понимал, что, по крайней мере, на данном этапе он не способен обосновать свои подозрения. Каким образом один из крупных землевладельцев богатой долины Верно мог оказаться причастным к убийству инженера-строителя и мелкого служащего карусели?
– Эта публика не убивает тупым предметом, – без всякой иронии заметил Бакконье, словно читая мысли шефа.
Правда, от других комментариев инспектор воздержался. Однако он признавал, что смелости комиссару было не занимать. Никто его не прикроет в случае хотя бы малейшего прокола.
– Вот оно, – внятно произнес сидевший за рулем Бакконье. – Поместье Гренуйер. Я ожидал увидеть пальмовую аллею куда длиннее. И подрезать эти пальмы не помешало бы. Вон сколько мертвых листьев…
Он словно размышлял вслух, но Жардэ не откликался.
Кованые ворота были приоткрыты. Выскочившая из будки огромная немецкая овчарка бросилась им навстречу, едва сдерживаемая цепью.
– Сидеть, Сики! – приказал чей-то голос.
Полицейские увидели высокого мужчину. Лицо его, исчерченное глубокими выразительными морщинами, почти сливалось с густой копной седых волос. Повелительный взгляд темно-зеленых, пронзительных глаз, обветренная кожа, непритязательные, стираные джинсы, ковбойка в белую и синюю клетку, широко распахнутая на загорелой груди. «Недурно для своих шестидесяти пяти лет», – невольно подумал Жардэ.
– Чем обязан?..
– Я комиссар Жардэ, а это – мой коллега, инспектор Бакконье. Мы желали бы переговорить с господином Пьером Делакуром.
Если мужчина и удивился, то ничем не выдал этого и просто ответил:
– Это я. Пожалуйста, проходите…
За тяжелой, в медных нашлепках дверью из темного дуба оказалась такая же темная, широкая прихожая с полом, вымощенным черно-белым мрамором. Стены между тремя приоткрытыми дверями были заняты полками, провисшими от избытка книг. Жардэ отметил про себя довольно опрятный вид прихожей и бросил на Бакконье выразительный взгляд.