Свидание Джима
Шрифт:
Ну, вот и все. Путь от корзины, в которой я спал с моими тремя братьями и из которой мосье Манье увез меня на выставку, близок к концу. Всему подведен итог. За госпожу, за Люль, я ни на что не имею права жаловаться.
Темнеет — мне трудно заканчивать эту страницу. Но вот и сейчас, в самом конце, во тьме, которая надвигается на меня все больше, мне все так же ярко светит моя, конечно, счастливая звезда, которая вела меня всю жизнь и позволила мне узнать правду и власть любви.
Скоро ночь! Скоро и моя ночь!
Люль! Я иду к тебе. Может быть, скоро мы будем вместе.
Виктор Емельянов.
Париж,
29 декабря 1929—19 марта 1935.
Предисловие к журнальному изданию
В одной из работ испанского философа Ортеги-и-Гассета есть примечательные рассуждения о «теплоте чувств», коей обладают, по его мысли, не только такие понятия, как любовь и ненависть, но и все великие цивилизации, культурные эпохи и даже… различные художественные и литературные стили. Что ж, если попробовать применить к литературе этот критерий, то, быть может, удивительная «теплота чувств» и станет главной характеристикой представленной повести Виктора Емельянова, писателя почти совсем безвестного, принадлежащего к так называемому «незамеченному поколению» первой русской эмиграции.
Биографических данных о Викторе Николаевиче Емельянове (1899—1963) совсем немного. Родился в Екатеринбурге, учился на медицинском факультете Таврического университета в Симферополе, участвовал в гражданской войне — служил на Черноморском флоте, был ранен, в результате чего на всю жизнь остался с искалеченной рукой, проделал классический путь эмигранта и осел во Франции.
Вот как сам Емельянов описал свою эмигрантскую жизнь в нескольких строчках частного письма: «Я во Франции с 1923 года. С первых дней на заводах полуквалифицированным рабочим. 1923—1934 — на автомобильном, с 1934 — на химическом, а с 34 по 37 — безработица — невольный и невеселый отдых (…) Теперь мне 54, и 30 лет работы. Машина износилась, работает почти бесперебойно, — но только работает. 10 часов в день — не бюро, где нет ни грязи, ни тяжестей, где работают сидя. На занятие другим сил больше нет».
И все-таки «другое» в жизни Виктора Емельянова состоялось, ибо он, как и многие из эмигрантов, существовал в системе странного двоемирия, где удручающая реальность жизни внешней, дневной компенсировалась реальностью иной — трансцендентной, поэтической, интеллектуальной — словом, той, которую можно назвать реальностью духа. Эта последняя и нашла себе выход и воплощение в повести «Свидание Джима».
«Не будет преувеличением сказать, — пишет О. Можайская, автор вступительной статьи к единственному переизданию книги (Париж, 1964. С. 7—11), — что В. Емельянов не только вложил всю свою душу в эту книгу (в ней много автобиографических данных), но и пожертвовал своей жизнью, чтобы создать ее. В годы безработицы у него был выбор — научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы освободиться от заводского труда, или писать эту повесть. Творческая страсть оказалась сильнее
Впервые повесть была напечатана в сокращенном виде под названием «Люль» в первом номере альманаха «Круг» в 1936 году, в 1938-м — вышла отдельным изданием, в 1964-м, уже после смерти автора, — переиздана.
Отклики современников оказались разными. В. Вейдле, например, в своей рецензии (Современные записки. 1939. № 68. С. 479) скажет: «Книга В. Емельянова оставляет двойственное впечатление: душевной привлекательности и литературной беспомощности». С точки зрения критика, повесть, увы, не принадлежит к высокому искусству, ведь автор в ней просто «напомнил нам», «какие трогательные бывают на свете чувства из тех, что мы называем нежной любовью, грустью, смирением перед неизбежным концом», а «для искусства этого мало». Противоположная оценка прозвучит в рецензии Г. Адамовича, поборника человечности и искренности в литературе. В книге Емельянова, как он считает, «нет сентиментальности, слащавости», но «есть тот внутренний свет, который всегда оживляет всякую поэзию» (Последние новости. 1939. 26 янв.).
Адамович и Вейдле судят, конечно, с разных позиций — первому важен очищающий и преображающий «источник», откуда пошло произведение, его ореол и аура; второму — непосредственный эстетический результат, итог, остраненный и отстраненный от своего создателя. Умнейший, проницательнейший Вейдле судит как филолог, Адамович же — как проникновенный философ, а может, как вдумчивый и небезразличный читатель. Положительность его оценок, а писал он о «Свидании Джима» не однажды, подтверждается популярностью, читательской востребованностью повести, ее «участием» в действительной жизни людей. Вот, к примеру, свидетельство редактора журнала «Грани» Н. Тарасовой: «Этой книгой в войну зачитывались наши русские девушки и юноши, взятые по набору в гитлеровскую Германию. Ее рвали в библиотеках из рук. Над ней плакали, потому что ее искренность и ее бесконечная простота находит прямую дорогу к сердцу» (Грани. 1956. № 32. С. 233—235).
Действительно, в повествовании В. Емельянова нет ничего открыто биографического, нет ничего об эмигрантском житье-бытье, вообще ничего социально значимого. Его сюжет может показаться несколько отвлеченным и заведомо оторванным от реальной жизни, но вместе с тем в этой книге столько бесконечно печального, светлого и живого человеческого чувства, которое не дает обмануться — если не жизнь автора, то душа его раскрывается в ней вполне, с предельной полнотой и искренностью. По всей видимости, перед нами тот самый случай, когда необходимо единство философского и филологического видения, когда онтология и эстетика не отделимы друг от друга, когда жизнь и искусство, пользуясь терминологией М. Бахтина, «обретают единство только в личности, которая приобщает их к своему единству». В этом, очевидно, и кроется секрет обаяния «Джима».
Юлия Матвеева,
доцент Уральского госуниверситета