Свежее сено
Шрифт:
— Ну, счастливого тебе пути, дорогая! — воскликнул Иголочкин. — Привет тете Лее.
Пусть он, редактор «Рабочей жизни», слышит, пусть слышит, что Наинка — его, Иголочкина, родственница. А с родственницей почему бы и не поцеловаться?
Редактор — человек понятливый, и он улыбается. Что ж, улыбается, и пусть!
Вот уже месяц, как Иголочкин гуляет с Наинкой. Целый месяц. Теперь он может себе позволить зайти к ней.
Комната прибрана. На стене — фотографии. Окна занавешены. А вот сена нет. «Какая глупость, — думает Иголочкин, — какая
Сидит Иголочкин у Наинки. Молчит она, и он молчит. Она улыбается, и он улыбается. Она хохочет, и он хохочет. Она чихнула. Хочется и ему чихнуть, но это у него не получается. Что ж, нет так нет.
Наинка достает с этажерки пузырек.
— Хочешь подушиться? — говорит она.
На пузырьке золотыми буквами выведено: «Духи „Свежее сено“».
Иголочкин нюхает и не чувствует запаха. Пропал летний аромат…
Наинка говорит, что у нее что-то голова разболелась. Пусть он потрогает рукой.
Иголочкин говорит:
— И у меня голова разболелась. Пора домой.
Город без церквей
В этом городе люди не ходят, а бегают. Улицы в нем широкие. Весь он просторен, как поле. И все же люди нередко натыкаются друг на друга. Люди озабочены, люди хлопочут.
Теперь, в семь часов вечера, перед глазами Васюткина пробегают люди, которых он вовсе не знает, но они, может быть, очень знатные люди. О них, может быть, слышала вся страна, их знает, может быть, весь Союз. Это, может быть, люди, которым газеты служат крыльями. Газеты окрыляют их имена, и имена их разлетаются по всем городам.
Потому что в этом городе очень много людей-героев.
Вот пробегает девушка-грузинка. Она инженер. Может быть, отец ее — один из двадцати шести расстрелянных бакинских комиссаров.
Вот проходит группа рабочих. Это они, может быть, отремонтировали горячее нутро домны. Для такого ремонта домну нужно было бы остановить месяца на два. Нужно было бы затушить ее и потом снова растапливать, а они полезли в непогашенную домну.
Бегут рабочие, инженеры, студенты, школьники. Они все мелькают перед глазами Васюткина, но Васюткин их не видит, он никого из них не знает, да и вряд ли кто из них знает его, Васюткина.
Маленький желтый человечек в пожелтевшей одежде — вот кто Васюткин. Желтое пятно на зеленом фоне. Потому что он нашел клочок зеленой земли и на нем разлегся.
Это был клочок земли с настоящей травой. Отсюда не поднимались столбы пыли к небу. Здесь играл только легкий ветерок в траве, переливая ее зеленый бархат то в более темную, то в более светлую окраску. Трава текла, как река.
На душе у Васюткина было неспокойно.
В этом городе, занимающем, может быть, в десять раз больше площади, чем другой какой-нибудь город с таким же количеством населения, в этом новом, просторном городе Васюткин растерялся. И ему захотелось выпить. Но врач запретил ему пить даже сырую воду. Кипяченую воду он пьет из столовой ложки, как лекарство,
Лежа в этом зеленом оазисе, он не знал, что делать. Он незаметно для себя щипал с остервенением траву, словно собираясь ощипать всю землю до последней травинки в этом пыльном, ветреном, дымном городе.
А тут еще эти озабоченные люди, которые непрестанно снуют перед глазами…
Проходит делегация Донбасса, приехавшая заключить договор о социалистическом соревновании. Деловито шагают «фабзайцы», монтажники, техники… Вот один отстал, присел на траву, торопясь подтянуть ослабший шнурок ботинка.
С детских лет Васюткин обладал способностью заговаривать с первым встречным и изливать ему свою душу. Сначала он начинает говорить словно сам с собой, потом, глядишь, он уже держит человека за отворот куртки и рассказывает, и рассказывает…
— Вот скажи мне, пожалуйста, мил человек, — обратился Васюткин к присевшему на траву, — что за загадка такая: вот жил себе Васюткин в селе Васюткино, и был человек, как все люди, даже в президиуме сидел, даже плакаты на демонстрациях носил, и девушки к нему льнули.
— Простите, мне некогда, — перебил его человек, улыбаясь.
— Тебе некогда? Ах так? А может быть, и мне некогда?.. А может быть, я тону и меня спасать надо?..
Человек нехотя снова присел на траву.
— Ночью пылают зеленые огни, а зачем они пылают?.. Ночью гора разрывается — а зачем?..
— Взрывы, — вставляет человек, — руду добывают…
— Знаю я, — перебивает Васюткин, — вы думаете, что меня еще только пеленать надо? Знаю… и все же я ничего не понимаю. И когда бригадир кричит «спецовку», я тоже кричу «спецовку», и когда бригадир кричит «шамовку», я тоже кричу «шамовку», и когда бригадир кричит «добавку», я тоже кричу «добавку»…
— Я спешу, — говорит человек, виновато улыбаясь, — мне некогда.
— Тебе некогда? А может быть, и мне некогда? Я может быть, тону? Может, меня спасать надо?..
И человек снова садится на траву, а Васюткин продолжает:
— Может, вокруг меня все темно и я света божьего не вижу?.. Понимаешь ты, что со мной случилось? Я вместе со всей бригадой висел на черной доске. Можешь ли ты, брат, это понять или нет? Ведь я повешенный! Вот так живого взяли и повесили: Васюткин! Мое имя — Васюткин — висело на черной доске… Я-то ведь сам, понимаешь, просто человек, просто, как, скажем, вон тот камень в поле, но у меня имя есть — Васюткин. Если бы не имя, то я ведь не был бы Васюткиным. И вот это имя мое висело на черной доске… Понял?..
— А ты кто же такой? — заинтересовался человек.
— Чернорабочий я…
Человек полез в карман за блокнотом. Но тут вдруг Васюткину надоел разговор. Ему уже не хотелось рассказывать главное — как его сняли с работы…
— Иди, мил человек, иди! — сказал Васюткин. — Тебе ведь некогда! Я, правда, не прочь поговорить с человеком, но я не люблю, когда меня тянут за язык… Иди, милый, мне тоже некогда…
Человек ушел. Человек на ходу писал что-то в блокноте. Человек спешил.
Все люди спешили. Еще больше спешили лошади в упряжках, еще больше спешили автомобили, еще быстрее несся ветер.