Светлый путь

Аксенов Василий Павлович

– Законно! – завопил профессор Бомбардини. Кажется, у него все уже тормоза отказали.

5. Цветок

Этот вечер мы закончили на набережной Ла-Плата. Небо было черное, и в нем была луна. Последняя широко озаряла Ла-Плату. Последняя была необозрима, как море, и тут же, на наших глазах, переходила в море, а последнее уже переходило в сплошной лунный блеск, может быть, прямо в космос.

На набережной вытянулись в длинный ряд маленькие открытые бары, дешевые закусочные, где подают асадо и вино, где хлопают полотняные тенты, где ветер морской и лаплатский

продувает твою рубашку, а пиджак просто брошен на перила.

Мы сидели с Васей Ливановым и журналистом Иваном на табуретках, ели асадо, сильно зажаренное мясо и наперченные колбаски, пили вино, смешивая его с минеральной водой, и было нам просто и мирно, а в зеркальце отражались знакомые физиономии, наши физиономии, вызывающие симпатию, и вели тихую беседу на нашем великом и могучем, правдивом и свободном, а буфетчик-аргентинец перетирал посуду и меланхолично гудел себе под нос какую-то мелодию, как какой-нибудь наш простой армянский буфетчик из Гагры, а «небо знойной Аргентины» мирно висело над нами, и лишь временами…

Временами чернота над нами как-то густела, концентрировалась, и слышался нарастающий свист, и кусок этой плотной черноты с ужасающим грохотом проходил низко над нами, опоясываемый мельканием посадочных огней, – это шли на посадку интерконтинентальные «боинги».

– Эй, Вася, и ты, Вася, – сказал Иван, – хотите увидеть Аллею любви?

Он завел свою машину, маленький «пежо», мы проехали по набережной и углубились в парк. Аллеи были ярко освещены, но одна, в которую мы въехали медленно и бесшумно, была темна, и только смутно обозначились силуэты машин, приткнувшихся к обочинам.

– Североамериканская мода, – пояснял Иван, – любовь в автомобилях. Полиция бессильна, закрывают глаза на эту аллею, лишь бы не расползлись по всему парку. Попробуй здесь включить фары – и сразу столкнешься с латиноамериканской вспыльчивостью.

Он вдруг включил фары, и мгновенно осветился длинный ряд машин, за стеклами которых мелькали головы любовников, растрепанные волосы, усы, колени, локти, и повернулось, щурясь на свет, сразу множество прелестных женских лиц.

Тут же защелкали дверцы машин, высунулись кулаки, полетела ругань, грохнул выстрел. Пуля пробила заднюю стенку нашей машины, свистнула мимо уха Васи Ливанова и застряла в передней стенке, над ветровым стеклом. Из нее тут же вырос большой пунцовый цветок. Он качался на пружинной ножке и источал сдержанное, но напряженное сияние, подобный раскаленному угольку. Что и говорить – удивительная страна.

6. Утро

Утром Бомбардини вышел из обморочного состояния, открыл было глаза, устремил было их в потолок, но тут же покатился в некую бездонную шахту, в которой роль лифта играла его кровать, затем в этой же шахте взмыл вверх, пришлепнулся пузиком к потолку, сплющился, как газетный лист. Оказалось, что прямо на нем, как на газете, напечатана его собственная статья о кризисе мировой культуры, и он стал читать ее, снова падая в бездонную шахту, раздуваясь, как рекламная колбаса, пока не застрял в металлической сетке.

Тут все остановилось, и началась элементарная нечеловеческая головная боль. Бомбардини вялой, гнущейся, как рыба, рукой нащупал на тумбочке медикаменты, высыпал в ароматичный рот пакетик таблеток «алкозальцер», влил внутрь литра два воды, большой столовой ложкой размешал

это все прямо в желудке, а потом опрокинул туда же пузырек витаминных драже. Головную боль как рукой сняло, а возле уха вырос огромный витамин, желтый и плотный, словно бильярдный шар.

Поглаживая этот выросший на виске витамин, Бомбардини погрузился в терзания духа. Пытаясь соединить некоторые запомнившиеся моменты посиделок у Сиракузерса – визгливых, роящихся старлеток, испачканный ковер, разбитый телевизор, – пытаясь все это как-то связать и привязать к собственной персоне, он думал со страхом о чем-то ужасном, о чем-то немыслимо-безобразном, что он мог вчера совершить. Совершил ли?

Врожденная брезгливость мешала ему спустить ноги с кровати и добраться до телефона, поэтому он встал на кровати и перепрыгнул через всю комнату на письменный стол.

Со свистом пронеслись в воздухе влекомые им подтяжки, обрывки сорочки и белого смокинга. Дрожащей рукой Бомбардини позвонил по прямому проводу к Сиракузерсу.

– Гух-гух, – сказал в трубку Сиракузерс. – Кто говорит?

– Привет, старик, – пролепетал Бомбардини и жалобно хихикнул. – Это я – Бомба.

– Бомба, здорово! – заревел Сиракузерс. – Это я на проводе, я – Сиракуза. Узнаешь? Ну как вчера…

Бомбардини вдруг почувствовал, что голос буйвола задрожал от страха.

– Ну как вчера посидели, а? – спросил Сиракузерс и замолчал, видимо терзаемый терзаниями духа.

– Славно посидели, – ободренный мучениями друга, крикнул Бомбардини.

– А я как? Ничего, а? – осторожно спросил Сиракузерс.

– Ты в порядке, – ответил Бомбардини. – А… я как?

– Ты тоже в порядке, – сказал Сиракузерс. – Пистолетто-Наганьеро был – вдребодан, а ты в полном порядке.

– Точно, – хихикнул Бомбардини. – Пистолет-то был хорош!

– Ну, пока, Бомба, – сказал Сиракузерс.

– Пока, Сиракуза.

Бомбардини повесил трубку и с веселой укоризной погрозил своему отражению в зеркале. Ух, гуляка, ух, озорник! Но ничего, славно вчера посидели, в самом деле витамин отвалился и с грохотом прокатился по полу – под шкаф.

Раздался звонок. В трубке смущенно хихикал генерал.

– Хорошо вчера посидели, Пистолетто, правда? – сказал Бомбардини.

– Очень даже хорошо посидели, – обрадовался генерал. – А как я?

– Ты был в порядке. Сиракуза поднабрался, а ты держался. А я?

– Ну, ты в полном порядке.

– В общем хорошо вчера посидели?

– Хорошо вчера посидели у Сиракузерса.

7. Пампа

Утром фестивальный караван покидает Буэнос-Айрес. Двадцать новеньких черных «шевроле-тов», бесплатно предоставленных фирмой «Дженерал моторе» (разумеется, не без определенных боковых соображений), двадцать лимузинов на одной скорости словно висят кильватером в знойном мареве на широком шоссе среди пампы. Эскорт мотоциклистов перемещается с двух сторон вдоль каравана. У мотоциклистов под шлемами выпяченные челюсти, на задах пистолеты. Впереди идут две полицейские машины. Обгоняя караван или отставая, крутятся на шоссе несколько автобусов с открытыми платформами. На платформах телевизионная братия в ярких майках. Репортаж о движении каравана идет на всю страну и в Уругвай. Над караваном висят стеклянные вертолеты, пускающие по пампе множество солнечных зайчиков.