Свет дня
Шрифт:
Я до сих пор обо всем этом думаю, до сих пор не закрыл дело. Работа, которая никогда не кончается. Иной раз мало смотреть и примечать. Надо поместить себя туда, влезть в их шкуру.
В шкуру того, кто лежит под этой плитой, под этим букетом роз. Я думаю о его скольжении, о его падении сквозь жизнь.
Как это началось? И как продолжалось? Когда Сара уже знала, но до того, как по молчаливому соглашению появилась квартира
Простой вопрос. Где они – Кристина и Боб – этим занимались? Приходится им задаваться (Сара наверняка задавалась). В моем деле приходится вникать в эти простые, низменные, механические вещи. И помещать себя внутрь событий.
Под их семейной крышей? Вряд ли, после первого раза. Может быть, в его кабинете. В его гинекологической приемной. На Харли-стрит. Или в Парксайдской больнице. Записывалась как пациентка? Строжайшее уединение. Это всегда (знаю, видел) граничит с фарсом. Ученый медик со спущенными штанами.
В черном «саабе»? Боже мой, да где угодно. Хоть прямо в парке Уимбддон-коммон. Только на холм подняться. Удобно. Через дорогу от Парксайдской больницы. Места много, спрятаться есть где. Большие деревья. Своя прелесть даже, прелесть опасности – просто так, без укрытия. Добавочный восторг. Может быть, он ее брал, притиснув к стволу, как бродяга бродяжку. Отчасти она хочет именно этого, и он понимает. Сам этим упивается как сумасшедший.
Прямо в Уимблдон-коммон. А что, почему бы и нет? Тут всякое бывает – даже средь бела дня. Грабежи, изнасилования, убийства. А кто-то накачивается химикалиями. Куски ландшафта, не знаю уж, насколько прирученного.
От его могилы рукой подать – вон там, за кладбищенской оградой. Уимблдон-коммон соседствует с Патни-вейл. Эта мысль вызывает у него сейчас улыбку – моя мысль, он может их читать. Да, прямо там, как бешеные. В весеннем лесу. Что мне теперь твои цветочки.
Стою на кладбище и думаю про совокупляющуюся пару. Надо изобразить себе ситуацию. Даже после того как появилась квартира в Фулеме. Ради бешеного восторга. Даже той последней осенью, когда положение изменилось – когда хорваты победили. Последние лесные прогулки.
Они шуршат прошлогодними листьями. Сентябрь: листья этого года еще висят, еще дают укрытие. Он смахивает с ее спины веточки, кусочки коры. Уже ритуал своего рода. На ней все та же его старая куртка. Оба еще влажные и помятые от близости. И она уже знает, что скоро это может стать воспоминанием. Английский лес. Папоротник, куманика, береза. Для того, чтобы приехать в эту страну, у нее были причины. И она до сих пор учит английские слова – его очередь быть ее педагогом.
Она задевает что-то ногой, нагибается, смотрит. Волосы свисают справа и слева, оголяя шею. Она знает слово «гриб», но забыла, если вообще знала, другое слово. «Toadstool», – говорит он. Жабья табуретка. Он еще что-то объясняет, и оба на короткое время задумываются о тайне слов. Toadstool.
Ну и что это за грибы? Съедобные или нет? Он не знает. Она срывает несколько штук и делает вид, что кладет в рот. Потом пятится, хватается за живот, закатывает глаза – притворяется, что ей плохо. Шутка: она смеется, потом видит его лицо и умолкает. Он думает (может быть, она читает его мысль, может быть, думает одновременно с ним то же самое): а вдруг она забеременеет? Что тогда?
16
«Что вам было до всего этого?» – спросил Марш.
Может быть, он тоже что-то уже почуял. Может быть, это шло от меня волнами, наряду с «явными признаками подавленности» (я видел эти слова в его рапорте).
«...свидетель обнаруживает явные признаки подавленности...»
Комната для допросов. Застарелый запах дыма. Из дальнего конца коридора – приглушенные телефонные звонки. Надо же – опять здесь оказаться. После стольких лет.
«Довольно странно получается. Только прибыли наши люди – и тут третья сторона, человек, к полиции отношения не имеющий, в возбужденном состоянии, требует, чтобы его пропустили. Мало того – говорит, что является одним из нас и поэтому, мол, имеет право. Выясняется – являлся когда-то, теперь нет».
Быстрый, жесткий взгляд.
Волосы песочного цвета, над ушами седина. Серые водянистые глаза, в которых спрятан кремень. Под пятьдесят. Из тех, что кажутся безвредными и мягкими, а потом вдруг показывают мускулы. Из тех, что хорошо подходят для этой должности, потому что не выглядят как детективы. Можно представить себе его школьным учителем. И домашнюю работу он, похоже, выполнил. Что-то припомнил, сообразил – или навел справки, зная, что я бывший сотрудник Департамента уголовного розыска.
Чуть отклонился назад. Простое, усталое выражение лица. Кончил уже с Сарой или нет? Он держался за свой галстук, как рефери на боксерском ринге за свисток.
«Наверно, это первый раз, когда два детектива-инспектора сидят друг против друга за этим столом. – Мягкость, от которой в любой момент жди укуса. – И последний – по крайней мере с моим участием. Через месяц на пенсию. Годы вышли».
Значит, последнее его существенное дело. И потому только ему поручено, что выглядит ясным как день. Признание и арест в течение нескольких минут после события. Тут и месяца-то много. И вдруг – я.
Твое последнее дело. Как это бывает? Хочешь уже расслабиться, хочешь легкой прогулки? Или хочешь сотворить из этого лакомое блюдо, смаковать каждую подробность?
И он знал про мое последнее дело. Я видел по глазам.
«Ну, а вы, сдается мне, – шутку сопровождает быстрая улыбка, – хотите обратно».
Кончил уже с Сарой или нет? Что ему до всего этого? Дело, одно из многих. Все близко к сердцу не примешь.
Но дело для него последнее. Он не обязан был мне это сообщать. Может быть, тщеславие. Последнее дело – и убийство, ни больше ни меньше. Не просто уйти, а с фанфарами.