Сверчок за печкой
Шрифт:
— Вспомнил, — кивнул я. И провел ладонью по Розиным рыжим волосам.
Пятилетие Моти совпало с моим окончанием института, и мы решили отметить оба праздника вместе, в Молодечно, в «Папараць-кветке», в том же ресторане, где была наша свадьба, и где готовят самую вкусную мочанку. По этому случаю приехали мои родители из Краснополья. Так получилось, что приехали они к самому торжеству. И уже за столом мама вспомнила о письме, которое они получили буквально перед отъездом:
— На автобус шли, и нашу почтальонку встретили. Говорит вам письмо.
Я взял письмо, пробежал глазами по адресу и вздрогнул. Я понял от кого это письмо. Я не мог ждать конца торжества: я открыл его сразу. Маленькое короткое письмо всего из нескольких предложений, написанных почему-то на медицинском бланке.
Я не знаю Вашего имени. Леша мне не сказал. Он называл Вас Философом. Он сказал, что если мне будет очень плохо, я могу обратиться к Вам. Мне плохо. Очень. Настя.
Роза заметила, что я изменился в лице.
— Что там? — встревожено, спросила она.
Я протянул ей письмо. Она пробежала его глазами, и ничего не поняв, спросила:
— Кто она?
— Она жена моего командира. Вечером все расскажу.
И все ей рассказал, ничего не утаив.
— Если бы тогда, сразу, пришло это письмо, то я, наверное, на ней бы женился, — честно сказал я, — но теперь у меня ты и Мотя. Но я должен поехать к ней. Ей плохо. Я обещал лейтенанту, что помогу.
— Да, поезжай, — согласно кивнула Роза, и, как всегда неожиданно, добавила. — Если ты решишь остаться с ней — оставайся! Ты нам с Мотей ничем не обязан. Это мы обязаны тебе! Я дам развод!
— Не говори глупостей, — сказал я и добавил, погрозив ей пальцем, — скорей ты меня бросишь, чем я тебя.
— Не дождешься! — сказала она и прижалась ко мне.
Роза сказала, что поговорит с моим начальством об отпуске, и я выехал утренним поездом на Москву, с билетами помог тесть, а потом от Москвы еще с двумя пересадками добирался до маленького поселка в Курской области, где Настя работала врачом в местной поликлинике.
— Чуть-чуть опоздали, — сказал главврач, маленький сухонький старичок, чем-то напоминающий гнома из детских сказок, — вчера Настасью Ивановну перевезли в областную больницу. Хотя, я бы это не делал. Ей уже ничем не помочь, а уходить в иной мир лучше в родных стенах. Но она не хочет, что бы это было на глазах дочки. Вы Философ?
— Да, — сказал я.
— Она меня предупреждала о вас! Она очень вас ждала. У нас сегодня санитарный самолет, с области. Я могу поговорить, что бы вас взяли. Может, успеете повидаться. Мы ее все очень любили, — сказал он почему-то в прошедшем времени.
— А Таня где? — спросил я.
— О девочке не беспокойтесь. Она у подруги Настасьи Ивановны пока. У нашего прокурора. У нас прокурор женщина. Строгая, строгая! Я бы вас чаем с медком угостил бы, но самолет через час улетает. Наш шофер вас довезет до аэродрома. Надеюсь, еще увидимся.
— Увидимся, — пообещал я.
Я застал ее еще живой. И первые слова ее были:
— А вы на Лешу похожи. Я боялась, что вы не откликнетесь. Спасибо
У нее уже не было сил уговаривать меня. Но ее глаза молили. Они ждали моего ответа. И я сказал:
— Я заберу Таню. Она будет мне дочкой.
— Спасибо, — сказала она, — спасибо…. Таня знает про вас. Скажите, что вы — Философ! И она вас узнает…. Вера Анатольевна поможет оформить все документы, — ее глаза стали влажными, и слезинки поползли по щекам. Она попыталась рукой вытереть их, но рука не послушалась и только вздрогнула, приподнявшись над одеялом. — Спасибо, — еще раз прошептали ее губы.
Вечером ее не стало.
Ночным автобусом я вернулся в местечко. Водитель автобуса, двигаясь по поселку, объявлял известные местным остановки:
— Почта, райком, магазин, больница.
Возле больницы я вышел. И почему-то решил не искать гостиницы, а зайти туда. На удивление мне, главврач все еще был на месте. Я рассказал ему все. А потом он повел меня к себе ночевать. Был он старым холостяком, жил в пристройке к больнице. Почти всю ночь мы сидели с ним, и пили медицинский спирт, чуть-чуть разведенный водой, закусывали луком, обильно посыпая его солью и запивали сырыми яйцами, которые ему привез брат из ближайшей деревни. И говорили.
— Хорошая женщина была. И умная, и красивая. В одном человеке — это редко совмещается. Вот Вера Анатольевна у нас — умная баба! Прокурор! Пока ушами видишь — хороша! А как глазами увидишь — испугаешься. Правда, муж у нее такой же. Но председатель нашего поселкового совета. Такова жизнь, как любят говорить умные люди….
— Такова, — согласился я.
— Когда Настасья Ивановна к нам приехала, я на ее глаз положил, — вернулся к прежнему разговору доктор, — даже согласен был на холостяцкую жизнь крест положить. Но не вышло. Правда. Наверное, возрастом не подошел. Но она даже нашему красавцу Рентгенологу от ворот поворот дала. А все женщины у нас по нем млеют. Она вообще ни с кем. Все своего Лешу вспоминала. Он и в правду, красавец был? — спросил он, с любопытством поглядев на меня.
Я пожал плечами, и почему-то вспомнил Канта:
— Моральные принципы независимы от моральных доводов, красота вещь относительная, — сказал я, — если ты кого-то любишь, он для тебя красив.
— И вправду, ты философ, — заметил главврач. — Это придает мне надежду, что и я для кого-то Муслим Магомаев.
— Для кого-то, — согласился я.
— А ты женат? — доктор с хитринкой посмотрел на меня.
— Да, — сказал я.
— А дети у тебя есть?
— Есть.
— А жена твоя не будет против того, что ты удочеришь Таню? Ты с ней обговорил это дело?