Сваджо

Масуд Афаг

"...Часть мира светлая, на другой - темно. Заблудившийся на свету, не сможет войти в темноту..."

Ниже стояла витиеватая подпись Биткина, напоминающая слово "Ботаника".

Этот автограф, написанный буквами, чуть больше обычных, был выведен белой краской под каждым подобным высказыванием. И Гуламу Гусейнли представился Биткин, который, засучив рукава и прикусив нижнюю губу выводит кисточкой свою подпись под этими цитатами.

Такой Биткин напоминал ему инженера...

...На фотографии под только что

прочитанным высказыванием Биткин был снят оглянувшимся на зрителей. На лице Биткина было написано совершенно непонятное Гуламу Гусейнли выражение, казалось, он преступник, убегающий от кого-то, кто преследует его по пятам.

...Поправив очки, Гулам Гусейнли стал рассматривать другие фотографии.

Вот Биткин в матросской форме... Одной рукой он поливает себе, а другой моет черную густую бороду, с которой Гулам Гусейнли его никогда не видел.

...Разглядывая фотографии, Гулам Гусейнли чувствовал, как нервный зуд, зародившийся где-то под ребрами, расползается по мышцам. Давешняя болезненная дрожь вновь появилась на спине, ступнях, в ладонях.

...На центральной фотографии стенда Биткин стоял в саваноподобной длинной белой хламиде, скрестив руки на груди и погруженный в глубокую задумчивость. "Путешествие в Индию", гласила надпись сбоку.

Тут Гуламу Гусейнли пришла мысль, что, может быть, таинственная подпись СВАДЖО на пригласительном билете как-то связана с Индией и белой одеждой Биткина...

Кто-то рядом что-то произнес хриплым голосом и громко засмеялся.

Этот неожиданный смех смутил Гулама Гусейнли, он покраснел и, снова украдкой посмотрев по сторонам, вынул руки из карманов, отошел от фотографий. Выискивая себе свободное место, он подумал - почему это до сих пор он ни разу не видел Биткина, как сейчас, без черных очков?!.

...Зал постепенно заполнялся. Студенты, недавно толпившиеся у входа, теперь стояли вдоль стены с букетами в руках.

Самого Биткина видно не было. Наверное, он с кем-то где-то прячется... решил Гулам Гусейнли, садясь в свободное кресло...
– а чтобы стало совсем интересно, он готовится в начале церемонии возникнуть в центре зала, как фокусник из горящего ящика...

От этой мысли где-то в глубине Гулама Гусейнли начал зреть нервный смех.

...Он вновь погрузился в густое облако неизвестного смешанного аромата, вокруг вился таинственный шепот.

Сквозь стену этого аромата невозможно пробиться, - думал Гулам Гусейнли, тоскливо разглядывая потолок.
– Есть только один выход - перепрыгнуть, как перепрыгиваешь через забор, или проползти снизу, как под колючей проволокой.

Неожиданно колдовство вьющегося вокруг него непонятного говора разом исчезло...

– Да все мы там...
– сказал по-русски кто-то совсем рядом, и вдруг Гулам Гусейнли понял, что этот напоминающий молитву говор - ни что иное, как русский язык, который он слышит день и ночь и на котором и сам хорошо ли, плохо ли изъясняется...

И теперь

сквозь это невнятное, таинственное бормотание стали отчетливо различаться простые русские фразы. И хотя от этого напряжение вроде бы спало, но облако неизвестного аромата, казалось, еще плотней сжало его... И тогда Гулам Гусейнли вдруг отчетливо услышал все русские слова, произносимые в этом огромном зале... Как будто все заговорили одновременно...

...Нервы в последнее время совсем расшатались...
– подумал Гулам Гусейнли и, достав платок, снова вытер выступивший на лице пот.

Чтобы взять себя в руки и собраться с мыслями, он опять уставился в потолок...

Потолок был того же зелено-голубого цвета, что и много лет назад.

Прищурившись, Гулам Гусейнли разглядывал старинные миниатюры, украшающие самый центр и углы потолка.

...Потолок был полон людьми... Узкоглазые, с белыми чалмами на головах, они стояли рядом или друг напротив друга и смотрели вниз...

Поправив очки, Гулам Гусейнли перевел взгляд на стены. Они тоже были украшены такими же зелено-голубыми миниатюрами.

...Странен был сюжет этих миниатюр...

Эти узкоглазые люди в белых чалмах, словно на зарядке, стояли, чуть наклонившись, один за другим и, протягивая руки, словно прося подаяния, смотрели на лежавшего чуть ниже раненного оленя со стрелой в груди.

...Что это означает?.. Кто эти люди?.. Почему они так тянут руки и чего просят?..

И на других миниатюрах были те же маленькие узкоглазые люди в чалмах. Они то сидели так же в ряд, то были верхом на конях... Но каждый раз их руки были одинаково вытянуты вперед.

...И тут Гулам Гусейнли вспомнил, что еще много лет назад, в студенческие годы, он видел эти же миниатюры в этом же музее.

Но, удивительно - тогда они были скульптурами... Ему даже вспомнилось, как одну из них он обходил вокруг, чтобы рассмотреть ее с разных точек... И еще он точно помнил, что тогда в руках этих узкоглазых людей были стрелы.

...Зал постепенно заполнялся, гул голосов становился все громче. Мужчины в клетчатых пиджаках, с тростями в руках, беспокойно расхаживали по залу, пыхтя трубками. Каждого вошедшего встречали, как человека, потерянного много лет назад и вот теперь вновь обретенного, растроганно, со сдерживаемым волнением, проявить которое им мешает воспитание...

Женщины с косами, уперев руки в бока и ритмично постукивая каблуками по мраморному полу. Казалось, они с трудом сдерживают желание раскинуть руки в стороны и пуститься в пляс...

Что-то назревает...
– подумал Гулам Гусейнли и опять почувствовал, как сильней забилось сердце.
– ...Это все подготовка к чему-то... начало чего... Как же он до сих пор не понял этого?.. В этом старинном очаге культуры что-то должно произойти. Эти люди, нашедшие здесь приют, это некое подобие секты собрались не на обычный творческий вечер. Творческий вечер - только предлог...