Свадьбы
Шрифт:
На подъем шел тяжело. Потом сверхкритический легко покатился с уклона, а дальше и по ровному профилю. А тут уже и рассвет процедился, стало малость веселее. Туман задымил в косых лучах солнца, начал понемногу растекаться в стороны от разрезавшего его тепловоза, уползать вверх и медленно истаивать, обнажая постепенно землю, на которой решительно все, от травинки до бетонных электростолбов, было мокрым, и на каждом предмете, на каждом листке и стебельке ртутью посвечивала роса. Но на подъезде к своему городку тепловоз снова попал в густое туманное месиво, наползавшее от реки, на берегу которой местился городок, целиком погруженный сейчас в
Состав приняли на четвертый путь и загнали далеко, едва ли не к выходному семафору. Отсюда Николаю близко было к дому. Но требовалось еще сходить в дежурку, сдать маршрут, скоростемерные ленты, формуляр и прочее. На все это ушло минут сорок, и когда он шел домой, то наверняка знал, что на дверях его встретит замок. Его домашние, несмотря на туман, с рассветом унеслись на огород копать картошку. Он рассчитывал вернуться гораздо раньше и отвезти их на огород на мотоцикле с коляской (все их семейство прекрасно умещалось на этом мотосооружении). Так они и условились. Но раз он задержался…
Николай свернул с широкой песчаной улицы в свой переулок, по которому еще бродили остатки косматого тумана, и сразу же остановился, увидев женщину, которая сидела на лавочке подле его дома, повернувшись в его сторону, — видимо, ждала его. И как только увидела, принялась торопливо вытирать глаза кончиком головного платка и сморкаться в него.
Николай подошел к скамейке.
— Опять вы пришли? — с неприязнью спросил он.
— Колечка, больная я вся… Зима идет, а топлива нету. И хата валится… — Женщина смотрела на него снизу жалкими глазами и заталкивала под платок седеющие волосы. Платок на ней был давно не стиранный, туфли стоптанные, серый мужской плащ измят и в каких-то маслянистых потеках.
Николай вынул из кармана три красных бумажки (вчера перед поездкой помощник вернул ему долг), протянул ей деньги.
— Возьмите и уходите.
— Колечка!.. — Женщина поймала его руку и стала, обцеловывать ее.
Николай со злостью выдернул свою руку, ушел во двор, захлопнул калитку и набросил на нее крючок.
Дома, как он и предполагал, никого не было. На столе в кухне стояла приготовленная для него еда, покрытая льняным полотенчиком. Возле литровой банки с молоком лежала записка жены и распечатанное письмо от брата. Ленчик писал, что получил звание подполковника, а заодно и новое назначение: на Север, командовать авиаполком, и что перед отъездом туда заглянет на недельку к ним. А записка жены была коротенькой:
«Коля! Ты поспи и к вечеру приезжай к нам. Не забудь мешки, лежат в чулане. И как же теперь? Мы на юг хотели, а Ленчик приедет. Отменить юг?»
Есть он не стал, и спать ему не хотелось — уж больно муторно было на душе. Он сбросил форменную одежду, переоделся в старое, вышел во двор и огляделся, отыскивая себе какую-либо работу. Но никакой работы не нашел: все было ухожено во дворе, даже дрова на зиму они попилили и покололи с сыном на той неделе и загрузили в сарай. Он послонялся по двору, присел на козлы, стоявшие без дела у сарая, закурил. Солнце начинало припекать, от тумана не осталось и следа. Небо заголубело, воздух стал стеклянно-чистым, и осенний день пустился наливаться летней жаркостью.
Николай докурил, пошел в сарай и выкатил к крыльцу мотоцикл с коляской. Затем начал выносить из чулана и складывать в коляску сложенные вчетверо мешки.
2
Огороды нарезали
Николай провел мотоцикл по стежке меж двумя полосками и въехал, уже по вскопанному, на середину своего огорода, где высокой кучей была насыпана выбранная картошка.
Аленка первой бросилась к нему:
— Папка, папка, смотри, я быстрее бабушки подбираю! Она корзинку, а я две!..
Косички у Аленки растрепались, глаза блестят, блестят и зубы на загорелом, измурзанном лице, и вся она полна радостного волнения, что вот она не просто девочка Аленка, папина и мамина дочка, а уже помощница, не отстает от взрослых.
— Молодец, — сказал он дочке, слезая с мотоцикла. — Так и надо.
Надя и Толик тоже бросили копать, вонзили в землю лопаты. И мать Николая, Евдокия Семеновна, поставила корзину, разогнула спину. Лица у всех горели огнем, у Толика по голой бронзовой спине текли ручейки пота. И не удивительно: вон какой кусище с утра махнули! Толик сразу сел на ворох сухой ботвы, потянулся к бидону с водой. Совсем упарился парень. Телом-то он здоров, и самый рослый в своем девятом классе, а к физической работе не очень-то приучен.
— Ты почему так рано? Мы тебя к вечеру ждали, — сказала ему жена. — По-моему, ты не спал.
— Ладно, — махнул он рукой.
— Ну что за глупости? Неужели бы мы сами не справились? — Надя развязала косынку, недовольно встряхнула ее и снова набросила на голову. Была она невысокая и худенькая, сын на две головы перерос ее, и Аленка в свои десять лет почти догнала мать.
— И хорошо, что подъехал, а то бы мы и поесть не вспомнили, — сказала Евдокия Семеновна. — Пойдемте ополоснемся в реке да пообедаем.
— Идите, я поел, — сказал Николай, не желая ни есть, ни идти к реке.
Он взял из коляски мешок и начал сгребать в него картошку. Евдокия Семеновна с Толей и Аленкой пошли к реке, а Надя осталась возле него.
— Коля, что случилось? — спросила она.
— Ничего. А почему ты спрашиваешь? — ответил он.
— Неправда, ведь я чувствую, — сказала она.
— Ты всегда чувствуешь, — натянуто улыбнулся Николай. И объяснил: — Поездка паршивая была. Туман всю дорогу, а в Гомеле с дежурным схватился.
— И все? — удивилась Надя. — У нас тоже большой туман был. Ну как, по-твоему, хорошая картошка?
— Нормальная, — сказал он, ставя на землю мешок.
— А мы с мамой считаем, в прошлом году лучше была. — Надя с первого дня замужества называла Евдокию Семеновну «мамой». — Ну ладно… — сказала она и ушла к реке.
Брат Ленчик (для других он Леонид Васильевич, а для своих и теперь Ленчик) не раз говорил: «Бросьте вы с огородом возиться, картошки в магазинах хватает. Не хотите с сумками таскаться — закупите с осени, и будет в погребе лежать». А мать отвечала: «Такой в магазине не купишь, у нас свой сорт выведен. Да и как можно от огорода отказаться?» Срабатывала сила привычки. Еще в голодную пору войны нарезали им эту полоску у речки, и полоска исправно кормила и выручала их в тяжелые времена. Вот и привыкли к этому клочку земли, стал он как бы родным. И не в тягость он, не в обузу, нет. В этом есть своя особая прелесть: готовиться к посадке, вспахать, удобрить землю, потом сажать, окучивать, полоть. Видеть, как всходят растения, зеленеют, идут в рост, зацветают. И ты все время присутствуешь при этом, ты участник разумного цикла работ.