Свадьба
Шрифт:
На том месте, где несколько минут назад лежал Хромополк, уже трудилась бригада следователей. Подойдя к ним, я сказал, что нечего разводить никаких расследований, имя и адрес стрелявшего известны. В ответ на это пожилой мужик с пионерской стрижкой — что-что наподобие советского чубчика — пригласил меня к себе в машину.
Никаких намерений что-то скрыть, замести следы у меня не было. Подонку Кириллу меча Фемиды не избежать. Моей сверхзадачей было сейчас, как можно быстрее отпустить гостей по домам, без всяких допросов и неприятностей, не отравляя в них впечатлений
— Никто из гостей к этому не причастен, — добавил я, — у меня брат с приступом язвы, надо что-то делать.
Мне велено было выйти и ждать.
Я подошел к своей машине. Где Нинуля?
Сема сидел не на сиденье, а на полу, свернувшись калачиком, и стонал. Циля плакала. Где Нинуля? Я открыл дверцу, присел рядом с Семой.
— Надо вызвать скорую помощь.
— Нет, нет, не вздумай! Никакой скорой помощи! — восклицал он сквозь стоны, боясь, очевидно, обрушить на меня непомерные расходы.
Обслуга скорой помощи в таком состоянии могла потянуть на хорошую тысчонку, а то и больше.
— Скорая помощь не поможет, у него всегда так после выпивки, — сказала Циля, а мама назидательно пробурчала:
— И сколько ему ни говорят, Сема тебе нельзя, пожалей свое здоровье — как до лампочки.
Несколько машин пристроилось за нами, тоже готовые к выезду, но увы, — все наказаны, все на подозрении. Где Нинуля?
Наконец, следователь с чубчиком вышел из своего фургона. Я мигом очутился рядом. Кирилла только что арестовали. Он ничего не отрицал. Сам во всем признался и отдал наган.
— Мы можем ехать?
— У вас есть список гостей?
— Есть, но не знаю где, жена вам принесет.
Где Нинуля, черт бы ее побрал? Я помчался было к зданию на розыски, но на полпути увидел ее. Она торопливо шла мне навстречу с пачкой бумаг. Это списки гостей? — Да?
Херня это, а не списки. Там одни имена, без фамилий. Что толку?
Однако полиция, по счастью, оказалась вежливой. Этот пожилой мужик с чубчиком — старший следователь, наверно, — подозвал молоденького сержанта и распорядился снимать копии с водительских прав у каждого прямо при выезде. Прибор по-английски называется скэн — как по-русски, не знаю. По-русски его еще не изобрели.
Мы мчимся. Мы мчимся домой. Сема сложен на сиденье пополам. Голова почти под сиденьем. Стоны. Циля с мамой молчат. Ночной пригород, иссеченный асфальтными лентами. Ни машин, ни людей. Что с Хромополком? Неужели не выживет? Соблазн снова пойти на сговор с Всевышним. Мысль об этом мелькнула, как зарница. Всплеск — нету, угасла. Что делать с Семой? Есть такие таблетки — алька-сельцер называются. Все желудочные боли, как рукой, снимают. Не поможет — надо будет в больницу отвозить.
— У меня алька-сельцер дома есть. Примешь — и все как рукой. Обычная газированная вода. Одну таблетку на полстакана.
— У нас свои в чемодане, — успокаивает
Никаких таблеток Сема принимать дома не стал, а бухнулся прямиком в постель. Его начала бить лихорадка. Циля обложила его подушками и сама навалилась на него своим большим дородным телом. Я достал карточку, взятую у санитара, и набрал номер указанного в ней телефона. Больница, куда повезли Хромополка, находилась милях в пятнадцати от нашего дома. Для американских дорог, тем более ночью, — почти рядом. Минут двадцать — и я там. Как только Семе полегчает, поеду.
Одному ехать — неуютно как-то. Может, с Гришей? С минуты на минуту должна приехать Нинуля и привезти их — его, жену его и дочку.
Выхожу на крыльцо. Все спит. Тихо-тихо. Только легкий шелест ветерка в листве да приглушенные стоны Семы, доносящиеся из открытого окна над головой. Небо в пушистых лентах и яркая луна почти на уровне глаз. Такое впечатление, что не облака пролетают мимо, а она летит сквозь их белесые растянутые клочья. Полет, как падение, только что не сверху вниз, а горизонтально. Взгляду нужно усилие, чтобы освободить его от иллюзии и вернуть небесным предметам их реальное соотношение.
Подкатила Нинуля. Вылазят из машины. Гриша первый.
— Ты не хотел бы поехать со мной? — спрашиваю.
Подходит медленно, губы сжаты, глаза неподвижны — целиком в меня. Не глаза, а клешни.
— Куда? — отрывисто, преодолевая кипение.
— В больницу, — машинально, нерешительно, теряясь в догадках и не понимая, в чем дело.
— Хочешь знать, что я хотел бы? А? Сказать?.. Видишь эту кувалду? — протягивает в меня налитый свинцом кулак.
Не кулак — трехпудовая гиря! Что с ним?
— Вот этой кувалдой я очень хотел бы огреть чью-то челюсть!
Сказал так, будто сделал, будто, в самом деле, уже огрел по челюсти. Потом резко, обдав жаром ненависти, прошел в дом.
Ничего не понимая, я стоял, как побитый, и вопрошающе смотрел на трех женщин, тоже приросших к земле в оцепенении.
— Ты не должен был с такой уверенностью выдавать Кирилла, — сказала Нинуля с едва заметной иронией.
Ах вон оно что!..
Я сел на ступеньку и зажал голову руками. Вот уж чего не ожидал — так не ожидал. Ситуация была стыдной, нелепой и отвратительной, в особенности, из-за присутствия Гришиной дочки. Ее юная красивая мордашка, глаза, как два жемчужно-голубых алмаза, тоже, казалось, просверливали меня насквозь. Самое страшное, когда осуждают дети.
— Он хочет, чтобы мы уехали сегодня, пойди объяснись с ним, — сказала Гришина жена и, вместе с дочерью, пошла в дом.
Наконец, мы остались с Нинулей одни, и я узнал о том, как все друзья, которые слышали мой разговор с полицейским начальником, осуждают меня за предательство, якобы, невинного Кирилла. Оказалось, что Полюся, следившая за ним весь вечер, все видела и всем растрещала, что не он стрелял в Хромополка, а тот сам нечаянно выстрелил в себя из нагана, который был у него в кармане. Наган, якобы, сам выстрелил во время завязавшейся между ними потасовки.