Свадьба

Ленчик Лев

Начинаю с нуля. Меня еще нет. Я еще не родился. Я еще не знаю, что это такое: родиться.

Я там, в маминых потемках. Сгусток слизи и крови. Клок мяса. Вокруг мокрая едкая тьма. Выпадаю из нее.

Куда?

На землю, на волю, на свет. Туда же, куда и ты.

И слышу:

— Ты еврей.

— А ты?

— А я русский.

— Что это значит?

— То и значит. Я горжусь.

— А я?

— И ты гордись.

— Чем?

— Тем, что ты еврей.

— А ты чем?

— А я тем, что я русский.

— Но в чем же твоя заслуга?

Ты выпал из тьмы — и все.

— И все?

— И все. Ты ничего себе предварительно не заказывал, не выбирал. Гордиться-то чем?

Национальность пришла от племени, а племя — от стада. Инстинкт стада, инстинкт зверя и инстинкт национальной особости — одно и то же, потому что в некоторой освобожденной от метафоры парадигме обнаруживают в себе всего одно-единственное значение: значение копыта.

Наша культура в самой своей материи богокопытна.

Все остальное в ней — следствие изощренного ума эту материю скрыть. Так появлются ярлык и имя — язык познания и моральный окрик. Крик о спасении.

Ягненок вареный — не столько вопрос вкуса и возможностей организма, сколько вопрос камуфляжа.

Мы культурные люди. Мы горды и застенчивы. Мы стесняемся наших органов выделения и выставляем напоказ наши органы поглощения.

Рот и задница — вещи разные, но то и другое — обозначения нутра и зверя, осуществление одноклеточного рефлекса, который и есть — мы. При этом и поцелуй, и песня, и высокая молитва — прямая услада клетке в той же мере, что и кусок сочной говядины. И если у одних рот находится в большем приближении к заду, чем у других, то тут уж ничего не поделаешь — природа не терпит однообразия точно так же, как мы — скуки.

Поиграем? — Поиграем. Тебе боженьку, мне бабоньку. Кому что.

Главное, чтоб не скучно. Главное, чтоб цель и смысл. И чтоб то и другое — только высшее.

Только о высоком стоит думать.

Нинуля подошла и, усевшись рядом, уткнулась лицом в мое плечо. Мы сидели и молчали, и тихая ночь окружала нас густой синей плотью. Я глядел в эту густую синеву… Как мазь, густая синева…

Я глядел в эту густую, как мазь, синеву пустыми глазами и думал о том, что это не она попеременно то приходит, то уходит, а мы сами, подталкиваемые какой-то неведомой нам силой, то и дело переливаемся из одного сосуда в другой. Из прозрачного, скажем, стакана дня в глухой кувшин ночи.

— Что ж, дядя Костя, есть неведомая сила или нет?

— Ну как тебе сказать, — заводит дядя Костя издалека, — неведомой силы в том смысле, как в сказках о ней читаешь, в общем-то нет. Но если сказать с точки зрения науки, то много еще непознанных сил среди нас.

— А в нас?

— Ну и в нас, конечно.

— Ну а Бог?

— А что Бог?

— Есть Бог?

— В каком смысле, в научном?

— В любом.

— Эээ, — расцветает в улыбке дядя Костя. — Любого смысла не бывает. Но если возьмешь науку, то Бога, конечно, нету.

Подумал, прицелился, прищурился:

— Хотя, слаб человек, люди как

вроде бы верят. Но то, в основном, старые. Ты сам знаешь.

Знаю — не знаю, но спрашиваю.

У каждого из нас своя зияет правда.

Правда — как бездна.

Провал.

Пропасть.

Пропади ты пропадом, на что тебе та правда сдалась?

— Ну вот что, Лука, ты мне по правде скажи…

У нас вопрос, как нож. По правде скажи — с ножом к глотке. Не скажэшь — зарэжу. Заколю ножом.

— Ну вот что, Лука, ты мне по правде скажи: есть Бог али нет его?

— Коли веришь — есть, а не веришь — нет.

Ай да Лука. Ай да умница, чертов сын. Коли веришь — есть, а нет — нет. И катись к чертям собачьим. И не приставай. Все — в тебе. Все — от тебя.

Как легче тебе — так и есть. Потом уже здесь, в Америке, еду как-то по шоссе с включенным радио и слышу: если вера, мол, жить помогает, то и верь, если вера, мол, любить помогает, то и верь. А если к ненависти побуждает, на подвиги зовет, то брось ее к черту — всю эту веру свою.

В самом деле, как прелестно все, как чудно! Жизнь и любовь — что может быть главнее, важнее!

Ведь родились-то для чего?

Гости начали съезжаться. Приехали Гриша, друг детства, с женой и дочкой. Приехали Лиза, сестра двоюродная из Нью-Йорка, с сыном. Все большие, крупные. Жара стояла дикая. Рекордная жара. Такой у нас не бывало с прошлого века.

Свадьба, жара, нечем дышать, потоки пота на крупных, тучных телесах. Предчувствие не обмануло — воплотилось. Напророчилось. Страхом. С того момента, как они сняли эту усадьбу, с того момента, как узнал, что в ней нет кондиционера, во мне поселился страх жары, который то слегка притуплялся, то обострялся на фоне мелочей и будней, но жил во мне, горел во мне непрестанно. Жара, пот, палящее солнце, черные свадебные наряды. Черные фраки…

Черные фраки на июньском солнцепеке. Сашок и Кэрен выбрали черный цвет. Все, кому положены фраки, будут в черном. В их число, к сожалению, вхожу и я — отец жениха. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Мы с Мишкой до этого почти не разговаривали, но по такому поводу куда денешься. Мы с ним идем примерять фраки, вернее, не примерять, а снимать мерку.

Оказывается, процедура рента, или по-русски — проката, такая же, как при покупке. С тебя снимают мерку и шьют точь-в-точь по размеру и фигуре. Бизнес что надо. Вам назначают время, вы приходите в назначенное вам время и все равно ждете, потому что бизнес не успевает переварить всех желающих. Очередь.

Мы сидим в небольшой душной полусумеречной комнатенке. Ждем. За спиной клерка, сквозь широкий проем в стене видна примерочная. Не могу освободиться от мысли, что в сих торжественных нарядах есть нечто лакейское. В любой гостинице швейцар — во фраке, причем с блестящими атласными лампасами. Генералы и лакеи. Франты и лакеи. Какая сумасшедшая страсть к утильсырью! К унификации!..

— Ну вот что, Мишуня, ты дождись своей очереди, а я пойду.

Посмотрел на меня с укоризной. Но ни слова.