Суворов
Шрифт:
«На вопрос, зачем приехали, они отдали ему письма от короля и совета. Прочитав их, был очень доволен и вскричал: "Виват! Виват! Вечный мир с храбрым польским народом! Мы не рождены для того, чтобы биться друг с другом. У нас одни корни. Я уже не стану мочить оружия в крови народа, действительно заслуживающего почтения и уважения!"
Говоря это, он сорвал со своего бока саблю и бросил ее в угол. Потом Суворов велел дать водки. Чокнувшись с депутатами, выпил. Выпили и они. Затем, разломавши хлеб на куски, поделился с ними, говоря: "Мы делимся друг с другом последним куском хлеба, а воевать
Потом, обнявшись с депутатами, осведомился, какие условия Варшавы. Ответили, что они изложены в письме короля и магистрата и главным образом касаются безопасности варшавского населения и его имущества. "Когда ваши условия таковы, — сказал Суворов, — слушайте теперь мои"».
Збышевский довольно точно передает условия капитуляции Варшавы, но, чтобы избежать погрешностей при переводе, приводим их по копии, сохранившейся в Российском военно-историческом архиве.
«1 -е. Оружие сложить за городом, где сами за благо изобретут, о чем дружественно условиться.
2-е. Всю артиллерию с ее снарядами вывести к тому же месту.
3-е. Наипоспешнейше исправя мост, войско российское вступит в город и примет оной и обывателей под свое защищение.
4-е. Ее Императорского Величества всевысочайшим именем всем полевым войскам торжественное обещание по сложении ими оружия, где с общего согласия благорассуждено будет, увольнение тотчас в их домы с полною беспечностию, не касаясь ни до чего каждому принадлежащего.
5-е. Его Величеству Королю всеподобающая честь.
6-е. Ее Императорского Величества всевысочайшим именем торжественное обещание: обыватели в их особах и имениях ничем повреждены и оскорблены не будут, останутся в полном обеспечении их домовства, и всё забвению предано будет.
7-е. Ее Имераторского Величества войски вступят в город сего числа по полудни или по зделании моста рано завтре».
По просьбе польских уполномоченных Суворов приказал перевести на польский условия капитуляции. Отдавая депутатам подписанный им перевод, Суворов потребовал ответа через 24 часа. «Некоторые московские генералы, — рассказывает мемуарист, — советовали в обеспечение взять в заложники двоих депутатов, а третьего отправить. Но Суворов, обиженный этим, громко сказал: «Мне известен характер благородного польского народа, и такие предосторожности не нужны. Поляки умеют сдерживать слово».
Збышевский свидетельствует, что в Варшаве оказалось много противников капитуляции, особенно после прихода в столицу шести тысяч литовцев («самой лучшей пехоты») во главе с генералом Гедройцем. Чтобы вывезти из города амуницию, орудия и запасы, Вавржецкий и Гедройц настояли на отсрочке вступления русских до 1 (12) ноября. На этом рукопись обрывается.
Судя по сохранившимся документам, противники капитуляции не собирались сражаться, а только пытались сохранить лицо. Они намеревались увести с собой короля и русских пленников, но народ, боясь мщения, этого не допустил. Вавржецкий впоследствии признавал с горечью, что «ни в ком не видно было духа революции».
Приведем свидетельства с русской стороны. Один из участников штурма в воспоминаниях, названных «Похождения, или история жизни Ивана Мигрина, Черноморского казака», заявил: «Описывать Прагского штурма не буду — это известно
Оценку человеколюбивого казака дополняют рассказы, записанные и опубликованные ранними биографами Суворова.
«Когда после взятья приступом укрепленного предместия Праги в октябре 1794 года присланы были из Варшавы к Графу Суворову депутаты, он принял их, сидя в палатке, разбитой на опровергнутом ретраншементе. Один отрубок деревянный служил ему стулом, а другой вместо стола. Простая куртка, на голове каска и сабля при бедре составляли всё убранство сего знаменитого победителя. Палатка была раскрыта.
Как скоро Граф увидел депутатов, то, не допуская до шатра шагов пятнадцать, пошел к ним навстречу и, сняв саблю, бросил в сторону, сказав: "Мир, тишина и спокойствие да будут впредь между нами". И с распростертыми объятиями принял депутатов, которые, видя кротость и благосклонность в полководце столько грозном, уклонясь пред ним, обнимали его колена.
Победитель, не допуская их до того, поднимал. Слезы радости текли как у него, так и у присланных. Все предстоящие сим были тронуты. Таким образом, сей непобедимый полководец умел внушать ужас мечом своим и покорять сердца своим человеколюбием».
Другой рассказ: «Некоторые советовали Графу Суворову задержать Графа Потоцкого яко главнейшую особу революции, вместо залога за Российских пленных. Но он отверг сей совет. "Непростительно, — сказал он, — употреблять во зло доверенность человека, вверившего себя мне. Да и какая надобность в залоге, когда и без того будут отпущены пленные"».
Как видим, всё совпадает с рассказом Збышевского. Расхождение в частностях не меняет сути: Суворов выказал большое снисхождение к побежденным. Под пером обличителя «москалей» он выглядит даже более великодушным и благородным. Не приходится сомневаться в правдивости свидетельств о самой капитуляции города. Верховный совет сложил свои полномочия, передав их Станиславу Августу. Король попытался вовлечь русского главнокомандующего в переговоры о мирных условиях, но получил в ответ заявление о том, что войны между Россией и Польшей нет, что Суворов — не министр, а военачальник, которому поручено сокрушить мятежников, и только из уважения к королю он откладывает ввод войск до 29-го числа.
Вавржецкий вывел войска из города, вывез 50 пушек и много амуниции, а также золото и серебро с монетного двора. Король поблагодарил Суворова за его образ действий и сообщил об освобождении русских пленных, а магистрат просил о скорейшем вступлении его войск в город. 29 октября суворовские войска торжественно вступили в столицу.
Один из ранних биографов полководца В.С. [Кряжев] повествует:
«При въезде в Варшаву встречен он был всем Магистратом, одетым в богатое черное платье. Главнейший из Магистратских чиновников подал ему на бархатной подушке позолоченные серебряные городские ключи, также хлеб и соль, и говорил краткую речь.