Супостат
Шрифт:
— Не знаю, Петр Михайлович, не знаю, — остановившись у окна, с сомнением вымолвил Филиппов. — А с другой стороны: идет война, и всякое может случиться. Однако скажу я вам, этот субъект занимался частным сыском. Нет, он как адвокат хорошо знал, что такой вид деятельности в России запрещен, и потому делал это под предлогом защиты интересов своих клиентов. А фактически… фактически вел расследования. И, надо признать, весьма успешные. О нем одно время много писали. Даже за границей. А начиная с прошлого года, об Ардашеве ни слуху ни духу. Пропал, испарился, точно ваше привидение. Но нет, получается, в Петроград перебрался Клим Пантелеевич. — Он повернулся
— Более того, судя по всему, она была последней, кто видел ее живой.
— Вот как? Интересно! А вы беседовали с Ардашевой в присутствии мужа?
— Он появился немногим позже и слушал, изредка вступая со мной в беседу.
— Я представляю, как у него на душе кошки скребли. Сыщик допрашивает его жену! Надо же такому случиться! — Филиппов вновь сел в кресло, поправил пепельницу и заметил: — Не любит он нашего брата, ох, как не любит! В прошлом году был у нас один командировочный из Ставрополя — некто Каширин, — так он много чего про этого Ардашева наговорил. Только нам до этого дела нет. Нам с ним делить нечего. Хотя, — он на миг задумался, — не исключено, что присяжный поверенный может проявить интерес к расследованию убийства Вяземской, но это нам на руку. Так что, на всякий случай, пустите за ним двух филеров. Пусть они сообщают о его передвижениях: где был, с кем встречался. Глядишь, и на нужную тропу нас выведет. Ну и вы, Петр Михайлович, извольте не плошать. Бросьте все силы на поиски этого поэта-душегуба! А сплетни городские про Савву Морозова прошу больше не собирать. Не наше это дело.
— Разрешите идти?
— Ступайте. И уже послезавтра, в это же время, я жду вас с новым докладом.
Когда дверь закрылась, Филиппов придвинул к себе газетные вырезки и стал их просматривать. Статьи одна за другой расхваливали этого самого Ардашева, точно он был каким-то актером или оперным певцом. Полиция же на его фоне выглядела не то чтобы бедно, а скорее даже унизительно. Над ней смеялись, подтрунивали, сыпали в ее адрес колкостями. «Вот оно, — подумал старый сыщик, — племя борзописцев. «Ради красного словца не пожалеют и отца». Перестали уважать тех, кто стоит на страже российской государственности. И что дальше? На Государя плевать начнут? На церковь? На веру? — Он тяжело вздохнул — и заключил: — Тогда уж точно страной будет править дьявол. Только я, слава Всевышнему, до этого страшного времени, наверное, не доживу».
10
Примерка
Зимний день с липким снегом и синим, исчерченным голыми ветками небом подходил к концу. Ардашев отпустил извозчика и потянул на себя медную ручку двери. Внутри салона «Мадам Дюклэ» все было как обычно, если не считать фотографии госпожи Вяземской, окаймленной траурной рамкой, и новой особы в комнате «Приема и выдачи заказов».
Разговорчивый гардеробщик поведал, что всем теперь заправляет племянница бывшей хозяйки. Ее правой рукой стал закройщик Шнеерзон, у которого, оказывается, давно были шуры-муры с Пелагеей.
Надобно заметить, что Арон Яковлевич несколько изменился. Он уже не был облачен в черный халат, как обычно, а носил синюю сорочку с серебряными запонками и жилетку пикй. И лишь испачканные в портновский мел манжеты да игольница на руке выдавали в нем швейных дел мастера. Он хоть и кружил вокруг клиента, защипывая и скалывая булавками материю, но делал это уже не так торопливо, как раньше, да и присказки, обильно усыпанные словоерсами,
— Ну вот, милостивый государь, еще одна примерка, и заказ будет готов. Для этого мне понадобится три дня, сиречь к четвергу я управлюсь. К восьми пополудни вам будет удобно?
— Вполне.
— Буду ждать. Как переоденетесь, оставьте все здесь. Я заберу потом, — выговорил Шнеерзон и вышел.
Покинув примерочную, сам не зная почему, Ардашев решил отдать костюм лично. Он отворил дверь и оказался в святая святых ателье — раскройной комнате. За тремя саженными столами, спиной ко входу, орудовали кройщики. Дальше, за фанерной перегородкой, стрекотали швейные машинки. Слышался шелест кальки и клацанье портновских ножниц; из угла комнаты доносилось шипение разогретого утюга и пахло распаренной материей. Подле каждого стола — стойка для вешалок, рядом — несколько деревянных фигурных манекенов, вернее, их туловищ. На специальных крючках висели разнообразные картонные лекала.
Арон Яковлевич стоял тут же, за ближним раскройным столом. Приложив деревянную линейку к темному отрезу материи, он вел по самой кромке каким-то приспособлением, от которого оставался белый, похожий на штрихи, след. Это было колесико с заточенными краями. Примерно такими повара режут раскатанное тесто. Только в данном случае оно имело острые, как у садовой ножовки, зубья.
Ардашева заметили, и закройщик повернулся.
— Вот, возьмите, — протянул костюм Клим Пантелеевич.
— Не стоило беспокоиться, — с натянутой улыбкой выговорил портной. — Я как раз собирался зайти в примерочную.
— А что сие такое? — кивая на непонятный инструмент, спросил статский советник.
— Это? Это резец. Он служит для копировки линий и знаков на одинаковые детали. Время от времени мне приходится его мелить. — Он вынул откуда-то покрытый мелом кусок картона, провел по нему несколько раз колесиком, вновь приложил к линейке и оставил белый точечный след на черной ткани. Было ясно, что расстояние между точками равнялось расстоянию между зубцами резца. — Полюбопытствуйте.
Клим Пантелеевич повертел инструмент в руках, попробовал острие шипа большим пальцем и спросил:
— А бывают другие резцы?
— Да, конечно. — Он выдвинул стол и достал еще два. — Вот эти. Один чуть больше, другой — меньше. Все зависит от фасона, мануфактуры.
— Вы их сами затачиваете?
— Нет, зачем же. Раз в месяц к нам приходит точильщик.
— Скажите, а где их можно купить?
— Во всех швейных магазинах. Самые лучшие — фирмы Solingen. Они не ломаются и служат долго. Итальянские тоже хороши. Видите название? — Шнеерзон протянул маленький резец. На его колесике читалось клеймо: «V.VOLPIFIRENZE».
— Интересная вещица. — Ардашев вернул резец и осведомился: — О несчастье, постигшем вашу хозяйку, я наслышан. И кто же теперь у вас заведует?
— Пелагея Дмитриевна — племянница госпожи Вяземской. До окончания оформления наследственных дел она является управляющей. А там видно будет. Если решит продавать мастерскую, то придется поступить на новое место. — Он вздохнул тяжело и придал лицу грустное выражение.
— А у кого же теперь кабинку примерочную заказывать? Надеюсь, вы поняли, о чем я? — спросил Клим Пантелеевич и хитро сощурился.