Супермен
Шрифт:
– Редкий паренек,- и сорвался к двери.
Догонял бесшумно, без предупреждающих окриков-люди вокруг, зачем их пугать. Паренек сначала не оборачивался, но потом, видно, почуял что-то, обернулся, разом вычислил Ружина, заулыбался недобро, повернулся, заковылял навстречу, вынул из-за пазухи нож. Вскрикнула женщина, несколько человек шарахнулись в стороны.
– Зря,- с сожалением сказал Ружин.- Не надо было,- подошел ближе, вдруг повернул голову вбок, словно увидел кого, махнул рукой, крикнул: - Давай!
– Прием старый как мир, но действует. Паренек дернулся невольно вбок, а Ружин тем временем ударил ногой его по руке - нож вылетел,-
– Спасибо,- сказал он и повел паренька к дому. Офицер бил малого, стрелявшего из двустволки. Тот лежал на полу, безумно таращил глаза, вскрикивал, обильно брызгал слюной, а офицер пинал его как футбольный мяч, хрипя, матерясь, умело… Лахов прихватил офицера поперек туловища, попытался оттащить в сторону, но офицер, литой, чугунный, отцепил руки, сбросил Лахова, оскалясь, и снова к лежащему. Один из милиционеров стоял у двери завороженный, отрешенно глядел на мелькающие сапоги.
– Рехнулся, подонок?
– Ружин оттолкнул милиционера, вошел в комнату. Офицер был занят, он не услышал, опять слетела фуражка, опять покатилась. Ружин сплюнул. Вдвоем с Лаховым они заломили офицеру руки. Он неожиданно покорился, сел на стул, протянутую Ружиным фуражку не взял, глянул только на оперативника, не скрывая неприязни.
В комнату заглянул загорелый молодой мужчина в белом халате - врач "Скорой помощи".
– А вот и мы,- приветливо сообщил он.- Ну-с, кто больной? Ружин жестом показал на кровати.
– Совсем дети,- врач вздохнул, раскрывая чемоданчик. Ружин вышел в коридор, распорядился:
– Остальных в автобус.
Паренек сидел в коридоре на полу, безмятежно курил.
– Имя, отчество, фамилия?
– Ружин положил ручку на стол, неторопливо поднял руки вверх, потянулся упруго, глаза сразу стали сонными.- Нанюхался вчера вашей дряни,- он лениво посмотрел на сидящего напротив паренька. Всю ночь птицы в окна бились, а за дверью кто-то стоял и ковырялся, гад, в замке и ковырялся…
– Мало нанюхались,- ухмыльнулся парень.- Кайф не словили. Кайф классный, чё больше хочешь, то и видишь…
– И что ты видишь?
– Да всякое…- парень помял пальцы, посмотрел в окно. Там солнце, море, женщины, девочки, все в ярком, красивые, всё это видно из окна. Всякое…- повторил он.
– Ну, ладно.- Ружин взял ручку.- Значит, как тебя? Колесов Алексей?
– Андреевич,- подсказал Колесов.
– Год рождения… Учишься, работаешь?
– Учусь, пятьдесят второй интернат, десятый класс.
– Вот как? Не врешь?
– Ружин откинулся на спинку стула, пошевелил бровями.
Колесов засмеялся. Ружин улыбнулся ответно.
– Феленко Александра Степановича знаешь?
– А как же? Замдиректора. Зануда, бу, бу, бу-бу, бу, бу, и все о чем-то заумном, высоком, уши вянут.
– Понятно,- Ружин покачался на стуле, спросил: - Ну, что делать будем, Леша?
– А что?
– Колесов преданно вперился в Ружина.
– Сажать тебя надо.
– За что?
– протянул Колесов, продолжая поедать Ружина глазами.
Ружин вышел из-за стола, не спеша, улыбаясь, подошел к пареньку, сказал ласково:
– Сам знаешь!
– И неожиданно двумя растопыренными пальцами ткнул Колесову в преданные глаза. Пальцы не дошли до лица сантиметров двух, но Колесов испугался, отпрянул, взмахнул руками, не удержал равновесия, свалился навзничь вместе со стулом. Упал неуклюже, жалко. Ружин вздохнул, но попытки
Колесов встал не сразу. Не поднимая головы, раскорячась, отполз в сторону, как краб. Прислонился спиной к стене возле окна. За окном, далеко, на набережной, играла музыка. Ружин сунул руки в карманы брюк, прислушался, затем внезапно сделал лихое па, крутанулся на одном месте, подмигнул Колесову, наклонился, поднял стул, аккуратно поставил его возле стола, обошел стол, сел на свое место. И вот теперь Колесов поднялся, молча, глядя перед собой в пустоту, выпрямился вдоль стены, сказал тихо:
– Домой хочу.
Без стука вошел Рудаков, начальник уголовного розыска, опрятный, добродушный, с мягким морщинистым лицом, добрый сказочник Оле-Лукойе, вставший под ружье по всеобщей мобилизации - Родина в опасности, воруют…
– Колесов?
– спросил доброжелательно. Тот кивнул.
– Садись, что встал,- махнул рукой, приглашая, и вполголоса Ружину, деловито: - Как беседа?
Сам, демократично, взял стул от стены, устроился по-стариковски, поерзав, хотя не старик еще, пятьдесят пять, но выглядит старше, и ему нравится это - отец, дед, опекун. Колесов не сел, остался стоять.
– Ну, стой, раз хочется,- разрешил Рудаков.- Ну, так хоть посмотри на меня, чтоб я лицо твое увидел. Ну! Глаза! Дай глаза твои разглядеть, повернулся к Ружину вопросительно, тот невинно пожал плечами.- Боишься? Боишься. Чуешь, какой взгляд у меня, куда хочешь проникнет, в любые потаенки твои. Чуешь, поэтому и прячешь глаза. Да и бог с ним, я и так все вижу, по рукам, по жилке, что на шее бьется, по испарине, что на лбу под волосами… Когда потреблять начал наркотик, в восьмом? В девятом? В десятом, значит. Кто дал? Ну? Одноклассники? Знакомый на пляже? Сосед?.. Ладно, неважно. Сейчас у кого берешь? Другие вот сознаются, а ты будешь молчать, тебе по полной катушке, им скостят…- Стул скрипнул, Рудаков опасливо схватился за стол, помял бумаги, сбросил ручку; кряхтя, сгорбился, переломился, выставил зад, брюки натянулись, нашарил ручку на полу, побагровевший, положил ее на место, в глазах блеск, слеза от напряжения. Ружин старался не смотреть в его сторону, не конфузить.
Рудаков перевел дыхание, поморщился - не от усталости, от осознания момента - непривычно, все сам, новый стиль работы,- рекомендуют. Ничего, скоро все кончится. Заулыбался, папочка, все понимающий, исполненный простоты, благодушия, продолжил:
– У меня сын есть. Взрослый уже. Когда маленький был, заболел. Тяжело. Операцию делали. Потом еще одну. Чтоб боли унять, наркотик давали. Долго. Он привык. Галлюцинировать начал, меня не узнавал, в окно кидался… Я поседел, сколько слез пролил. Понимаешь? Ты понимаешь? Сначала кайф, а потом горе. Понимаешь? Страшно. Твои сверстники гибнут. Ты гибнешь… Скажи, у кого брал ширево? Ты не предаешь, спасаешь…
Колесов молчал. Бездумно глядел перед собой, не двигаясь.
– Как остальные?
– одними губами спросил Ружин. Рудаков развел руками, встал, пошел к двери, задержался возле Колесова, мимоходом проговорил:
– Красивый мальчик. Девчонок любишь, а?
Дверь хлопнула. Ружин встал, стремительно подошел к Колесову, прижал его рукой к стене, крепко, кисть побелела, заговорил быстро, веско:
– Забыл, как с ножичком шел на меня? А я помню. Отлично помню. Напал, хотел убить. Никто не знает об этом, кроме тебя, меня и свидетелей!.. Выбирай!..