Сумерки

Опильский Юлиан

В это мгновение за порогом послышались тяжёлые шаги нескольких мужей. Король и его канцлер умолкли.

VII

Бряцая оружием и тяжело ступая, вошло несколько человек, одетых в восточные кольчуги и латы. Только двое составляли исключение. Впереди шёл краснолицый, большеносый муж среднего роста, с маленькими глазками, очень похожими на глаза Ягайла. Седоватые волосы, не убранные, согласно обычаю того времени, под сетку, спадали лохмами на бобровый воротник его монгольско-русской киреи. В руке он держал тяжёлый шестопёр с головкой из острых стальных перьев,

вделанных в свинцовый шар. За ним шёл низенький толстый патер-францисканец с нищенской сумой и тыквой-травянкой паломника на боку, в длинной, перепоясанной верёвкой сутане. Распухшее красное лицо патера свидетельствовало о том, что он, как и шедший впереди муж, не брезговал дарами Бахуса, а вечно насмешливо искривлённые губы свидетельствовали о весёлом и злом нраве. За ними шли князь Сигизмунд Кейстутович в лёгкой дамасской кольчуге и островерхом шлеме, князь Семён Гольшанский в лосёвом кафтане и колонгаре и молодой рыцарь в медиоланских доспехах с коваными виньетками на нагруднике, со страусовыми перьями на шлеме и длинным мечом на боку. Золотой рыцарский пояс и золотые шпоры дополняли его пышный наряд. Первая пара были великий князь Свидригайло и его исповедник патер Анзельмус, а молодой рыцарь — князь Танас Нос, младший брат Олександра. Прибыли они на переговоры с королём, которого Свидригайло велел пленить вместе с архиепископом Збигневым Олесницким, когда услыхал о том, что поляки захватывают на Подолии замки.

Прибывшие князья уселись за стол, за которым сидели король и его канцлер. Анзельмус стал за креслом великого князя, а Танас на страже у дверей. Не принимая никакого участия в разговоре, он внимательно следил за его ходом. Ягайло, точно лисица в капкане при виде приближающегося охотника, молча ждал, что скажет брат. Губы великого князя дрожали. Видно, выпитое вино и врождённая несдержанность теснили грудь, искали себе выхода в крике ли, угрозах и даже в рукоприкладстве. А Сигизмунд и князь Семён обменивались взглядами, и презрительная улыбка то и дело кривила им губы.

Быстрым взглядом окинув среди общего молчания присутствующих, великий князь резко вытянул руку с булавой в сторону канцлера.

— А эта поганая дубина чего сюда припёрлась? — крикнул он густым басом. — Он не из нашей родни? Пошёл, поп, вон или стань за креслом пана!

Збигнев Олесницкий покраснел, но не встал.

— Ваша княжеская милость…

— Какой я тебе князь, собака! Я великий князь, видишь? — грозно зарычал Свидригайло и сунул канцлеру под нос увесистый кулак со сверкающим королевским перстнем. — Понюхай то и другое, а потом убирайся вон! — приказал он.

— Я представляю народ и государство… — пытался было протестовать епископ. — На голове у меня инфула, и первая в королевстве.

Свидригайло вскочил, словно его ужалила змея, и с такой силой хватил булавой по столу, что её стальные перья впились в берёзовую доску.

— Молчи, поп, и вон отсюда, не то разлетится твоя инфулотка, как старый горшок! Что ты мне плетёшь о государстве? Тут место сыновьям Ольгерда и Кейстута да их родственникам, а не преосвященным или непреосвященным бродягам.

Бледный как смерть поднялся канцлер с кресла и стал за спиной короля. Тяжело переведя дух, уселся и Свидригайло, а Анзельмус, покорно склонившись перед ним, промолвил вполголоса:

— Правильно поступаете, ваша милость, что не потворствуете бритым лбам. Они

погрязли в грехе, подобно свиньям в болоте, им неведомо христианское смирение, как нам, нищенствующим монахам…

— Ну, папа Иннокентий недаром назвал ваши правила уставом для свиней! — отрезал монаху канцлер.

Свидригайло вдруг расхохотался, хватаясь за бока, как ребёнок, который в один миг переходит от плача к смеху.

— Вы оба правы! И одним миром мазаны, потому вас не люблю и держу лишь, поскольку нужны. Но вы обязаны слушаться, как простая братия, так и епископы, вот так-то! А ты, Збигнев, при князьях не смей говорить о народе и государстве. Государство и народ — это мы!

— Кто знает! — бросил как бы вскользь Гольшанский.

— Это мы! — многозначительно повторил великий князь с ударением на каждом слоге. — И потому… — тут он повернулся к Ягайло, — я и пришёл к тебе, брат мой, чтобы уладить дело с Подолией…

Ягайло, глядя куда-то в сторону и не поднимая глаз на брата, спокойно заметил:

— Тридцать лет тому назад я отдал Литву Витовту в пожизненное владение, а после Грюнвальдской битвы уступил и Подолию. Тем не менее Литва и Русь не перестали быть инкорпорацией польской короны…

— Ого! В наших грамотах нет речи о подданстве Кракову! — заметил князь Гольшанский.

— Но об этом говорится в городельском акте великого князя! — парировал канцлер.

— Витовта, — сказал Сигизмунд, — а Витовт умер. Наследники же не отвечают за грамоты своих предшественников, этому мы, литовцы, научились у вашего преосвященства!

— А мы, русины, ещё у Казимира Великого! — добавил князь Гольшанский.

— Литовцы и русины пожелали вокняжения Свидригайла, и я дал согласие, вон мой перстень на его руке. Но земли принадлежат государству, и мне раздавать их нельзя…

— Государство — это ты, брат! — сказал Свидригайло. — Дай письменный указ, чтобы эти проклятые Бучадские отказались от Каменца, и я отпущу тебя с почестями, в целости и сохранности, вместе с этой дубиной. А нет, не выйдешь из этой комнаты, а он будет с раннего утра стучать ногами в твоё окно, вот с этого выступа… И

— Брат! — испуганно воскликнул король, — значит, я в плену?

Тут голос короля задрожал.

— Нет, не брат, а польский король. Покажи себя настоящим братом и одним росчерком пера отдай мне украденную землю. Я сам позабочусь о том, чтобы мне её вернули. О том же порадеют прусские и ливонские рыцари и Валахия. Ты только подпиши.

— Ваша великокняжеская милость не знает, что сенат в Кракове могущественней его величества и власть находится в руках сената, а не короля! — заметил епископ, который при напоминании о прусских и ливонских рыцарях недоверчиво ухмыльнулся.

— Да, у нас землёй правит шляхта, а я лишь её отец! — поддакнул король. — Какое значение может иметь моя подпись?

Свидригайло побледнел.

— Тебе, Ягайло, известно, что в Витебске в тысяча триста девяносто восьмом году я убил твоего наместника, который сидел у меня в печёнке! — сказал он, понижая голос. — Я тоже предупреждал его, но он не поверил… Ну, и убедился. Теперь я предупреждаю о том же и тебя и сдержу слово, потому что не нарушаю его никогда, и пусть шипят не один, а четыре сената.