Сумерки Европы

Ландау Григорий Адольфович

* * *

Но есть въ этой эпохѣ и то, что на признаніе, уже претендуетъ — ея самодовлѣющая значительность. Передъ уходящимъ величіемъ, передъ угрозой его ухода естественно сжимается душа, и ищешь его удержать, боясь разставанія. Что довлѣетъ себѣ, разъ бывъ, въ созерцаніи остается навѣки бывшимъ; ново-европейская культура не только себѣ довлѣла, она стала опорой и неотъемлемой базой для всякой будущей возможной культуры и потому исканіе удержать ее — или что изъ нея еще возможно удержать — есть не только мысль о бывшемъ, но еще и мысль о будущемъ.

Шпенглеръ противопоставляетъ культуры, какъ взаимно непроницаемыя единства: каждая всю себя изъ себя развиваетъ, будучи недоступна другой. Думаю — это не такъ. Нельзя не согласиться съ глубокой правдой подобной концепціи, пока она относится не ко всей культурѣ въ ея цѣльности,

а лишь къ ея высшему цвѣтенію. Пускай въ основѣ всякой самобытной культуры лежитъ нѣкое зерно, нѣкая своеобразная интуиція (я не скажу — философскій мотивъ, потому что таковой можетъ не совпадать съ единствомъ культуры въ шпенглеровскомъ смыслѣ); и это своеобразіе отражается на всемъ оформленіи культуръ, создавая ихъ взаимную независимость. Блестяще проведена эта мысль въ богатыхъ анализахъ и сопоставленіяхъ Шпенглера. Но это своеобразіе проявляется тамъ, гдѣ можетъ сказаться культура въ ея индивидуальности, въ специфическихъ произведеніяхъ культурной духовности. Жизнь-же человѣческая не вся проходитъ своеобразно. Если индивидуальность природы вліяетъ на оформленіе культурной духовности, то есть въ природѣ воздѣйствія, одинаковыя вездѣ. Если этническія особенности выдѣляютъ своеобразіе субъекта данной культуры, — то есть въ человѣчествѣ свойства, одинаковыя у всего человѣчества. И если творчество бываетъ своеобразнымъ, то есть дѣятельности, бездна дѣятельностей, подобныхъ у всего человѣчества. Есть общій фондъ одинаковыхъ дѣятельностей, переживаній, испытаній и воздѣйствій — фондъ болѣе или менѣе общей жизненности, основной, необходимой для выживанія и существованія — и только уже надъ нимъ расцвѣтаютъ въ иныя эпохи особыя досужія цвѣтенія; надъ фондомъ общечеловѣчески-необходимаго расцвѣтаетъ индивидуально-культурная роскошь. Перевариваютъ всѣ люди пищу одинаково, голодаютъ и борются съ хищниками, обуреваемы страстью и жаждой; но по разному они строятъ вольныя надстройки своей душевной, а отчасти и общественной жизни. Въ этихъ вольныхъ разрастаніяхъ и сказывается различная духовность; въ томъ общемъ неизбѣжномъ фундаментѣ, конечно, уже включающемъ въ потенціи или въ побѣгахъ и это различіе — заложено общее и связывающее. Если культуры взаимно непроницаемы, то они таковы лишь въ своихъ вольныхъ разрастаніяхъ, не въ своемъ необходимомъ фундаментѣ; да и то благодаря общности, или хотя бы родственности этого фундамента сохраняется и возможность нѣкотораго проникновенія и въ чуждыя высшія индивидуализированныя цвѣтенія. Какъ бы то ни было, фундаментъ этотъ общій и обща и преемственна его разработка. Если культура высшая — примѣрно искусство, философія, нравственность — но не только они, а и отдѣльныя другія области — не переходятъ изъ культуры въ культуру, а развиваются въ каждой заново изъ ея основъ, то необходимыя, неотъемлемыя основы жизни, болѣе или менѣе общія для человѣчества, преемственно отъ культуры къ культурѣ передаваемы. И добытое въ одной переходитъ въ нѣкоторой степени по наслѣдству къ слѣдующимъ, какъ твердое достояніе человѣчества. И даже то, что я назвалъ высшими сферами, цвѣтеніями — индивидуальное и неповторимое — опадая на носящую ихъ почву и разлагаясь въ ней, оплодотворяетъ ее, оставляя въ ней свои слѣды, хотя бы слѣды своего разложенія, — тѣмъ также входя косвенно въ преемственное достояніе человѣчества. И въ этомъ смыслѣ культуры значительны не только тѣмъ, что онѣ изъ себя представляютъ, но и тѣмъ, что онѣ вносятъ въ незыблемо накопляющееся достояніе человѣчества, что они даютъ для всякой возможной будущей культуры.

Въ этомъ отношеніи надо сказать, что культура тѣмъ болѣе даетъ для послѣдующихъ, чѣмъ глубже она по своему претворяетъ жизненную основу человѣческаго существованія. Обращенная только въ высь, культура, какъ бы она ни была блистательна, можетъ изойти въ этомъ устремленіи безъ соприкосновенія съ послѣдующими; обращенная на свою подпочву, она подготавливаетъ и почву для другихъ. Культура ново-европейская благодаря своей реалистической устремленности на объективное строительство второй природы — полнѣе другихъ претворяла самую основу человѣчества, его среды и его жизни, и потому болѣе всякой другой стала — должна, или можетъ стать, предпосылочной для всякаго дальнѣйшаго протеченія человѣческой жизни, въ какихъ бы культурныхъ формахъ оно впредь ни происходило. Философскія концепціи могутъ забываться и вновь возникать, художественныя

формы становятся малопонятными и невоспринимаемыми, но изъ культуры въ культуры тщательно и любовно переносились и способы обработки земли и обжиганія утвари, и постройки зданій, даже астрономическаго дѣленія года, и неотмѣнимые первоначальные символы художественной и религіозной мысли, — пока не восполнялись болѣе подходящими для новыхъ временъ, обогащаясь новыми основополагающими достиженіями. Едва ли еще много другихъ эпохъ столь глубоко и значительно претворили этотъ фундаментъ общечеловѣческой жизни, какъ ново-европейская. Поэтому она и побѣдила міръ; поэтому только черезъ пріобщеніе къ ней и шли народы — далекіе и чуждые западной Европѣ — къ расцвѣту и мощи; поэтому она и въ будущее можетъ, должна вложиться болѣе всякой другой.

Но вложится ли? Такова возможность и заданіе, будетъ ли таковымъ и осуществленіе? Если вѣрно, что культура даже внѣшняя есть духъ ее пронизывающій, то съ подрывомъ духа падаетъ и культура. Гдѣ то ослабѣетъ или сорвется духовное напряженіе — и незамѣтно и по неизвѣстнымъ путямъ станутъ съ перебоями дѣйствовать машины, нарушаться обязанности; въ лабораторіяхъ будутъ менѣе точно производиться опыты, чиновники менѣе честно исполнять свои обязанности, изобрѣтатели перестанутъ изобрѣтать и виртуозы слабѣе исполнять менѣе совершенныя произведенія. Духъ культуры погаснетъ, ея машина застопоритъ по внѣшне незамѣтнымъ причинамъ. — Вотъ почему сейчасъ отстаиваніе европеизма и его закрѣпленіе — есть отстаиваніе и облегченіе и будущихъ культуръ.

* * *

Но есть въ переживаемомъ историческомъ мгновеніи и еще другая знаменательная черта. Культуры, исчерпывающе выявляющія опредѣленную идею, повторны въ исторіи, но повторяются рѣдко съ неопредѣлимыми перерывами. Для выработки подобной культуры требуется особое стеченіе обстоятельствъ рѣдкихъ и еще рѣже сочетающихся во времени. Какъ въ личныхъ свершеніяхъ, но въ гораздо болѣе напряженной степени, — здѣсь требуется исключительная удача. Каждая цѣльная и великая культура длительно собирается, назрѣваетъ и срывается, пока гдѣ либо находитъ, наконецъ, возможность осуществленія. Она всегда счастливое исключеніе, хотя, конечно, на протяженіи тысячелѣтій такихъ счастливыхъ исключеній набирается не одно. Во всякомъ случаѣ едва ли бывалъ или представимъ случай, чтобы одна эпоха цѣльной культуры смѣнилась другою такою-же. Всего естественнѣе ожидать, что на смѣну разбитой цѣльности идетъ полоса — неопредѣленной длительности, гдѣ обломки прошлаго нагромождаются вмѣстѣ съ зародышами разнаго возможнаго будущаго, разсѣянныя пытанія съ разрозненными обрывками. Разбитый стиль смѣняется безстильностью; разбитый космосъ не претворяется въ новый космосъ, а уступаетъ мѣсто хаосу, «Средневѣковье» есть неотъемлемая формальная категорія неизбѣжнаго промежутка между двумя самобытными культурными эпохами (хотя фактически примѣняется этотъ терминъ иногда не къ самому промежутку, а къ слѣдующей за нимъ новой культурѣ). Если вѣрно, что подорвана вѣками подготовленная, самобытно значительная, и глубинно цѣльная культура — это значитъ что предстоитъ періодъ разнобоя, упадка и потемѣнія; что мы стоимъ передъ обрывомъ; новые свѣты нѣкогда возгорятся въ окутывающемъ мракѣ; новые космосы отстроятся въ должный — невѣдомый — часъ. Ихъ подготовятъ поколѣнія, о нихъ не думающія, устремленныя не на ихъ созиданіе, а на разрѣшеніе своихъ очередныхъ задачъ. Очередная задача въ происходящемъ и, вѣроятно, продолжающемся крушеніи — бережное цѣненіе уже достигнутаго при непрекращающемся стремленіи къ еще достижимому. Въ этомъ не только самоуваженіе и любовь къ своей уходящей жизни, признаніе ея глубинной самоцѣнности, въ этомъ не только вѣрность себѣ, — въ этомъ и заботливость о нѣкогда грядущемъ творчествѣ, какъ она единственно возможна до его наступленія. Въ этомъ единственная борьба съ распадомъ, возможная до появленія новыхъ завязей, новой творческой полноты.

* * *

И наконецъ, если бы даже это и не было такъ, если бы въ этомъ было одно самообольщеніе, — символомъ писателя нашихъ дней останется образъ того телеграфиста, который на безнадежно погружающемся въ пучину «Титаникѣ», въ захлестываемой волнами кабинѣ не отходилъ отъ своего безпроволочнаго аппарата, разсылая въ пространство, можетъ быть и пустое, вѣсть о гибели и призывъ къ спасенію.