Сулла
Шрифт:
Сулла подзывает Криспа.
– Ближе! – И говорит центуриону: – Матриния, говоришь? – И кивает в сторону этой занозистой, игривой женщины. – Пригласи ее ко мне. Благоговейно. Ко второй страже. Понял?
И Сулла припомнил другую. Очень похожую на эту. По имени Валерия. Тоже вдовушку. Тоже удивительно задиристую и занозистую. Воистину главенство в любви переходит к женщинам!.. Но где же эта Валерия? Смерть несчастной Цецилии на время оттеснила образ Валерии… Валерия… Валерия… Нет, у той глаза черные-пречерные. А у этой, Матринии, карие. Издали –
Вот уже рычит лев. Ему не нравится блестящий клинок, который в правой руке у бестиария. Но зверю очень хочется сожрать человека. И он готовится к прыжку…
А человек попытается всадить нож под ребра. В самое сердце. Когда лев будет висеть в воздухе. На это нужно время: всего одно мгновение! Не больше! Иначе конец стройному, вымазанному телячьей кровью бестиарию…
Цирк замер. Все понимают значение ближайших секунд.
И в это время снова встречаются их глаза.
И они улыбаются друг другу…
12
В последние дни Децим мрачнел все более и более. Однажды, придя домой, он усадил Коринну перед собою, а сам устроился на мраморных ступенях. Ей показалось, что он вдруг постарел. Она не любила его, но он был ей мужем. Она не любила его и не могла любить, но он оказался честным малым. Децим делал все для того, чтобы ей было хорошо и хорошо ее старым родителям. Да, он грубоват в обращении. Но ведь он – солдат. Да, он не читал Демосфена, зато в его характере преобладала прямолинейность, редкая в Риме: она соседствовала с нежностью по отношению к жене и ее близким. И он ни разу ей не солгал… Наверное, он жесток, думала Коринна, однако дома Децим кроток и скромен. И почтителен к родителям ее. В конце концов, он оказался щитом для них в это смутное, очень страшное время, когда человеческая жизнь почти приравнена к одному ассу. Все это обязывало Коринну внимательно относиться к мужу, который оказался совершенно наивным в делах любовных, и это ее, пресыщенную римлянку, даже возбуждало. Ей нравилась роль учительницы в делах любовных. Коринна уже привыкла к мужу и почти была счастлива своей беременностью. Появление на свет маленького человечка, близость этого часа увеличивали нежность к мужу. Патрицианское честолюбие уступало место житейской устроенности.
Перемена в настроении мужа обеспокоила Коринну. Особенно на фоне всего того, что творилось в Риме. Она спросила, что с ним…
Он не стал темнить. Да и не умел этого. Высказал ей все, что думает. Не щадя себя. И ее. Может быть, из чувства жалости к ней. Или, напротив, из природной порядочности своей по отношению к женщинам. Децим боялся их больше, нежели любил. Эта боязнь и была его любовью. Которой предан. Которой не изменит никогда.
Децим сказал:
– Коринна, что ты знаешь обо мне?
Она приложила руки к вискам. Прошептала: что случилось?
– Ничего, – ответил Децим. – Я был раб и друг великого Суллы. Это самое главное.
Коринна с ужасом ждала чего-то особенного. Лицо ее покрылось предродовыми пятнами. И чуточку подурнело за последние месяцы.
– Но
Да, она слышала. Но ведь это не самое худшее. Можно прожить и без Суллы, в конце концов. У нее есть рабы. Есть дом. Есть вилла недалеко от Капуи…
– Кстати, что это за вилла? – спросил он.
– Прекрасная вилла, Децим. В холмистой местности. Там растет виноград. Очень много. И ячменя, и полбы. Там можно жить и наслаждаться жизнью.
– Да? – спросил он рассеянно.
– Да! Можно прожить сто лет, никому не кланяясь, совсем в одиночестве. И денег достанет.
– Это хорошо.
– Мои отец и мать обожают эту виллу.
– А ты?
– Не очень, – призналась Коринна. – Я люблю Рим. Шум его улиц. Болтунов римских. И даже грязь на улицах. И высокие дома…
Он криво усмехнулся. Мельком посмотрел на нее и немножко пожалел жену: она так наивна и так далека от жизни при всей своей практичности.
– А если я скажу, чтобы ты немедленно переехала на виллу?
Коринна ничего не понимала.
– Да, да, переехала… – пытался он втолковать.
– Куда?
– На виллу.
– Зачем?
– Так надо.
– А отец и мать?
– Они тоже.
– А ты?
Децим опустил голову. Молчал. Точно окаменел.
– Что с тобой, Децим?
Наконец он поднял голову. Она увидела его глаза: они были полны слез.
Коринна растерялась. Кинулась к нему. На грудь. Совсем не понимая, что делает. Совершенно бездумно. По женской чувствительности: она никогда не видела его слез. И не думала, что в этом железном человеке водятся слезы.
Он отстранил ее. Нежно, но решительно.
– Слушай меня, – сказал он. – Сейчас не до этого.
– Не мучай меня, – взмолилась Коринна. – Что случилось?
Децим решился: да, он непременно скажет, потому что не привык лгать, не привык юлить. И он точно обрезал:
– Жизнь кончается…
– Чья жизнь? – воскликнула Коринна, которой сейчас особенно нужна жизнь.
– Моя, – безжалостно ответил он.
– Твоя?..
У Коринны задрожали губы. Вдруг она поняла, что может потерять его. Что живой человек всегда ходит по острию ножа. У края глубокой стремнины…
– Ты болен? – вырвалось у нее.
– Нет.
– Ты здоров?
– Да.
Впрочем, она и сама видела, что здоров, сама в этом совершенно уверена. Разве скала болеет? Разве железо хворает?
– Слушай, – сказал Децим, – есть в мире нечто не менее страшное, чем болезнь. Слушай меня, Коринна…
И он рассказал ей о том, как ночью вызывал его к себе великий Сулла. Вид проконсула был страшен; весь багровый, белые снежинки на лице, пот градом, глаза выпучены.
– Мерзавец! – кричит. – Что у тебя делается?
– Где? – лепечет Децим посиневшими губами.