Сукины дети (сборник)
Шрифт:
– Да, вернется он, вернется! – кричит Сима. – Ничего ему не сделают! Ты слышала это интервью? И я не слышала!.. И никто не слышал!..
– Гордынский тоже слышал, – меланхолично замечает кто-то.
– Андрей Иваныч! – к столику Нанайцева пробирается помреж Тамара. – Вас срочно к директору!..
…Едва переступив дверь в кабинет директора, Андрей Иванович безошибочным чутьем старого театрального домового и еще более безошибочным чутьем старого лагерника определяет: случилось что-то неладное, и не просто неладное, а совсем скверное,
– Входите, входите, Андрей Иваныч, – голос директора бодр и приподнят, но при этом лицо почему-то почти свекольного цвета. – Знакомьтесь, товарищи: это Андрей Иваныч, наш парторг… Ну, товарищи из райкома его знают…
– И мы знаем! – с доброжелательной гримасой кивает единственная во всей компании дама. – В кино иногда выбираемся… Очень приятно видеть вас, так сказать живьем!..
– Анна Кузьминична из горкома, – продолжает конферировать директор. – А это Юрий Михайлович… Это наш покровитель… Наш куратор… Наш, так сказать…
Тот, кого назвали Юрием Михайловичем и в ком Андрей Иванович тотчас же угадал главного, демократично останавливает директора движением руки – это, мол, суета, дело, мол, не в титулах, есть проблемы поважнее…
– Извините, что я в таком виде! – запоздало спохватывается Андрей Иванович. – У нас ежедневные репетиции… Мне сказали – срочно, я не стал переодеваться…
– А что вы, собственно, репетируете? – Юрий Михайлович не мигая смотрит на Андрея Ивановича. – Насколько я понимаю, ваш главный режиссер находится в Великобритании?
– Ну есть же и очередные режиссеры… – поспешно вмешивается директор. – Театр не может не репетировать. Люди потеряют квалификацию…
– Разумеется, без Георгия Петровича трудно, – Андрей Иванович пытается выглядеть раскованным и независимым, но под немигающим взглядом куратора у него это плохо получается. – Однако же мы пытаемся как-то существовать… И ждем его возвращения…
– А вы не ждите, – бесцветным голосом советует Юрий Михайлович. – Он не вернется. К тому же вчера приказом по министерству культуры он освобожден от обязанностей главного режиссера.
Андрей Иванович затравленно глянул на директора, тот смотрел в окно и вытирал шею платком…
Трое райкомовских о чем-то приглушенно переговаривались между собой… Дама из горкома заинтересованно разглядывала афишу… И только Юрий Михайлович так же в упор, не мигая, смотрел на Андрея Ивановича.
– Понятно, – механически кивнул Андрей Иванович, хотя в голове у него шумело, ничего-то ему не было понятно. – И что же теперь будет?..
– Об этом мы еще поговорим. А пока срочно соберите партком на предмет исключения Георгия Петровича из партии. Решение принято
Перед дверью парткома застыла молчаливая группа актеров. Те же живописные лохмотья, те же размалеванные лица. Еще минута – и будет казаться, что это всего лишь цветная фотография, но нет, щелкнул дверной замок – и вся группа пришла в движение, отхлынула от двери, образовала живой коридор…
Сквозь коридор проходит начальство во главе с Юрием Михайловичем. Чувствуется, что им неуютно пробираться сквозь эту странную, разрисованную, полуголую и враждебно настроенную толпу.
Вслед за начальством появляются члены парткома. Они идут молча, гуськом, не поднимая глаз, впереди, осунувшийся и постаревший, идет Андрей Иванович. Элла Эрнестовна кидается к нему и, как сестра милосердия – раненого, принимает его на плечи.
– Ну что? – пытает одного из членов парткома Тюрин. – Кто был за, кто был против?
– Все – за! – вяло отвечает член парткома. – И попробовали бы не проголосовать…
– Исключили? – ахает Сима. – Ах вы, гадье!.. Ах вы, твари позорные!..
– Был бы у тебя партбилет, – огрызается другой член парткома, – ты бы по-другому заговорила!..
– У меня партбилет? – хохочет Сима. – Да я с таким, как ты, на одном гектаре… На кой мне он нужен, если из людей делает таких вот нелюдей?
– Не усугубляй, Сима, – мягко говорит Левушка. – Им и так тошно. Еще не вечер, еще не вечер… Будем бороться…
– Отборолись! – не унимается Сима. – Это вы при шефе были борцы!.. А без него вы – мразь!..
– Надо срочно написать в Политбюро, – пытается взять ситуацию в свои руки Федяева. – С просьбой о пересмотре…
– Лучше в ООН, Лидия Николаевна, – серьезно советует Гордынский. – Быстрее отреагируют.
– А что теперь с нами будет? – кокетливо вопрошает Аллочка. – Мы теперь тоже вроде как бы враги народа.
– Что-нибудь придумают, – в тон ей отвечает Ниночка. – Может, сошлют, может, расстреляют.
– Скорее всего, сошлют! – авторитетно поддерживает разговор Боря. – Будут предлагать точки – проситесь в Англию.
…На одном из столиков в гримуборной Андрея Ивановича разложена целая аптечка, над которой хлопочет переполошенная Элла Эрнестовна. Сам Андрей Иванович полулежит на диване, руки теребят диванную обшивку, на лбу – бисеринки пота.
– Да нормально, Элла, – успокаивает он жену, хотя самого колотит крупная дрожь. – Под лопаткой уже отпустило… Много нитроглицерина тоже нельзя, может быть коллапс… Ты знаешь, это было как гипноз… Вот он смотрит на меня, и я чувствую, как язык у меня деревенеет… У него такой взгляд… нехороший взгляд… как у тех…
– Это страх, Андрюша, – Элла Эрнестовна промокает платком влажный лоб мужа. – Это на всю жизнь. Ты уж смирись с этим, побереги сердце…
– Он зачитал нам какую-то ерунду… Цитаты из западных газет… В общем, я плохо помню… А потом предложил голосовать… И рука у меня поднялась сама собой… И все подняли руки. Хотя нет, один был против. Коля Малинин. Монтировщик.