Сухой остаток
Шрифт:
– Извините, Виктор Васильевич,- обратился доктор к Трофимову, отпустив кнопку и откладывая в сторону анкету,- Значит, ВГИК? Ведь это престижно. Трудный был конкурс?
– Как сказать? Если учесть, что я с третьей попытки туда попал только... А ведь с опытом был, все уже знал: несколько лет отмантулил ассистентом оператора в съемочной группе, но когда сказали, что принят - не поверил, думал, что меня разыграли.
Мы как раз под Уссурийском про заповедник фильм делали. Кругом - на тридцать километров - тайга, никакой связи. Через неделю возвращаемся в Уссурийск , и первый, кого я вижу в гостинице,- директор нашей
Трофимов начал так подробно рассказывать о себе по весьма важной, как ему казалось причине: чтобы доктор, этот заботливый и внимательный к нему человек, понял, почему на самом деле Виктор Васильевич оказался здесь, а не считал его за лодыря или тупицу. Как ни странно, привело Трофимова к болезни (он нисколько не сомневался, что он болен алкоголизмом),- то, что он всю жизнь с увлечением и много работал, а кроме того, был талантлив. От этого возрастало и возрастало количество творческих командировок с их бесчисленными проводами, встречами, художественными совещаниями, неизменно переходящими в пьянки.
Упомянув про магарыч, Виктор Васильевич стыдливо глянул на доктора. Тот и бровью не шевельнул, так же доброжелательно улыбался, молчал, было похоже - он готов с интересом выслушивать все, как бы долго Трофимов ни продолжал говорить.
– Скажите, а вы игровое кино снимали?- задал вопрос Константин Павлович, когда Трофимов прервал свой рассказ.
– Нет, только документальное.
– А почему?
– Даже и не стремился,- ответил Виктор Васильевич, пожимая своими худыми плечами.- Документальное интереснее,- убежденно заявил он.- Хотя... алкогольные нагрузки огромные... Но это везде в кино.
Трофимов решил помочь доктору без лишних церемоний приступить к трудной теме.
– Нагрузки, да, да...- подхватил было его слова Константин Павлович, но тут же, словно жалея упускать возможность пообщаться с кинематографистом, опять заговорил про кино.- Все-таки, целеустемленность удивительная у вас. Я имею в виду не конкретно вас, то есть, а вообще - у вас у всех, у людей из вашего круга. Поступать в институт столько лет - это надо чувствовать призвание в себе, тягу! Это надо все поставить на кон!..
– Да нет, доктор. Вроде бы, я не такой... упертый,- разве что по молодости, когда-то. Работа, в сущности, как работа. Особенно - на телевиденье: самый натуральный конвейер. Даже скучно.
– Ну, хорошо,- сказал доктор, хлопнув ладонями по ручкам кресла.- Мы отвлеклись. За дело!- Он поднял голову и прислушался. Из окна не доносились больше детские крики.- Можно начинать,- решил он.- Сядьте поудобнее, Виктор Васильевич. Так. Старайтесь смотреть мне в глаза. Слушайте мой голос.. Я буду считать. Один,.. два...
– ступни ваших ног теплеют... Три, четыре,.. пять. Тепло появилось в руках...
Виктору Васильевичу плохо верилось в возможность того, что он способен поддаваться гипнозу. Состояние это он никогда не испытывал, и хотя вынужден был теперь безотрывно глядеть прямо в зрачки Кузнецову, точно парализованный ужасом кролик на кобру, на самом деле подобным кроликом он себя ни в коей мере не ощущал. Ему стало казаться странным, как не понимает этого доктор? Почему он продолжает отсчет с такой необъяснимой настойчивостью, с самоуверенностью, на которую не имеет ни малейшего права? Когда доктор позволил закрыть глаза, Трофимов испытал облегчение: с закрытыми глазами можно было о чем-нибудь своем думать, исчезала боязнь увидеть в лице Кузнецова, симпатичного, в принципе, парня, первые признаки растерянности от неудачи. Глубоко запрятанные признаки неудачи. Глубже... Тридцать семь, тридцать восемь...
... Монетка кувыркалась внизу, уходя глубже и глубже в воду. Там, под бледно-зеленой толщей, в страшной глуби, она создавала прерывистые серебристые всполохи. Должно быть, это длилось минуту, а ее все еще было видно. Наконец, она вильнула вбок и ее заслонил от взора черный шершавый борт судна.
– Деньгами разбрасываетесь? Наверно, у вас их много?- раздался сзади веселый девический голос.
Трофимов отшатнулся от ограждения.
– Был вот последний гривенник,- с улыбкой ответил он девушке, оказавшейся привлекательной и задорной, с улыбающимся, ярко накрашенным небольшим ртом.
– Не богато!- рассмеялась девушка и добавила.- В море Лаптевых вода очень чистая, я здесь купаться люблю.- Заметив, что он не понял, она объяснила,- В бассейне. В нем же - проточная, с подогревом.
Она повернулась и медленно направилась по проходу вдоль палубной надстройки. На спине ее белого нагольного тулупчика он прочел трафаретную надпись: "Атомный ледокол "Ленин". Трофимов вспомнил, где видел девушку она работала официанткой в кают-компании. Час назад она, вместе с другими официантками, в белом фартучке и с белой наколкой на своих черных, завитых волосах, оживленная и разрумянившаяся, торопливо разносила, меняла командному составу тарелки с первыми и вторыми блюдами.
Девушка удалялась от него, глядя на металлическую палубу себе под ноги , как будто что-то искала. И странным показалось Трофимову - зачем ей нужно что-то еще искать, если его она уже встретила?
– Прогуляться вышли? Можно я с вами?- попросил он, догоняя ее.
– Можно, а почему нет? Правда, у нас тут дорожка короткая: от бака до кормы и обратно. Некоторые вертолетную площадку по кругу протаптывают, но это так... не по мне,- посматривая на него, сказала она дружелюбным тоном и наморщила носик.
– А что?
– Надоело. Вечно одно и то же - сорок две пары шагов, ни больше, ни меньше. Мы ведь в плаванье уже пятый месяц, за это время все надоест.
– Пятый месяц! Даже страшно представить!- выразил искреннее изумление Трофимов.
– Да... И впереди еще столько же: ведь навигация теперь - круглый год.
– Я бы не выдержал! Честно. Я бы через месяц сбежал.
– Конечно, вы люди вольные! Сели на вертолет - и вперед! Скажите, а надолго вы к нам?
– От погоды зависит. Думаю, на неделю. Надо снять сюжеты про Арктику.