Суглоб
Шрифт:
И вообще это не мое, и мне этого не нужно, и я не женат, и не буду женат, и девственен, и это меня нисколько не тяготит, нисколько не тяготит, и все такое прочее, и вдруг, на тебе, – А что, есть у вас здесь проститутки?
Получается, язык мой не просто враг мой, язык мой мне не принадлежит. Вот что получается.
Надо же такому случиться?
С этим – всё.
Это неинтересно и будет беспощадно вымарано.
А
Дальше – действительно интересно. И кувырок, и пища для размышлений философам и биологам.
Дальше – шок и воздушный поцелуй.
Если стоите – сядьте.
Или, как принято с опаской и намеком говорить в триумфально покрывшем всех и все воровском Вавилоне – присаживайтесь.
Хотите, верьте, хотите – нет, мои собачки потупили взоры
Это не мое воспаленное воображение – факт. Факт, потрясший меня до глубины души.
Стыдно.
Честное слово – стыдно.
Что делать?
Незамедлительно просить у них прощения?
А не покажется это странным?
Кому? Собачкам? На вокзале больше никого нет.
Кстати.
Тема, заслуживающая отдельного разговора.
Существуют ли в природе пустоты?
Что происходит в коридоре или соседней комнате или кухне в тот момент, когда я, убежден в собственном одиночестве, свернулся под бесконечно желтым одеялом с головой, пытаясь задремать, точнее, отстать от роя крохотных колючих событий, имитирующих судьбу?
Что происходит между случайно брошенным предсказанием и его всегда неожиданным воплощением?
Чьи молоточки стучат по наковаленкам?
Чьи пальчики запутывают волосы?
Чьи губы сдувают пенку с молока?
Кто целится косточкой в нёбо?
Кем и каким образом исполняется наша нечаянная воля?
Кто руководит проделками нашей памяти и связанными с этим как бы случайными встречами?
Без особенного с нашей стороны сопротивления, приученные к закономерностям, мотивам и вере на слово, мы слепнем сызмальства, чем, вне всяких сомнений существенно облегчаем жизнь обитателям параллельного мира.
Каково им там, героям и труженикам пустоты?
Не тесно ли?
Мне представляется, что совсем не тесно.
Или вот – еще мысль. Посетила меня следом.
Несколько неожиданная мысль.
Возьмем любой день.
Нет, не любой, скучный именно день. Один из тех дней, что лучше бы
Навсегда ли он останется таковым?
А не будет ли этот день потом, по прошествии жизни, казаться нам замечательным? очень даже замечательным, полным грудного счастья днем? Таким же запашистым и светящимся, как прежде ненавистная поездка в лес с инородными однокашниками, мокрыми ногами и разбитым носом?
С другой стороны, не грех ли жаловаться на некоторые знания, предметы и явления сокрытые от нас навсегда?
Да разве я, да все мы готовы лицезреть какого-нибудь удильщика с исцарапанной кошкой физиономией или, напротив, гигантскую болотную выпь, затаившуюся в углу между шкафом и стеной?!
Да, не след расставаться нам с верблюжьим своим одеялом из детства. А потому ни при каких обстоятельствах не следует забывать о близости искушений и безумия.
Когда бы это было так просто исполнить.
В общем, я сробел
Признаюсь, сробел.
Не спросил прощения у своих собачек.
Спешно сменил тему, как говорится, перешел к делу как будто… при этом краска на лице… ужас, одним словом, – И где мне искать Якова Благово?
Представляете себе сценку? Этакий увалень выбрасывается из поезда, глаза безумные, одышка, и, одним выстрелом, можно сказать дуплетом, – А что, есть у вас здесь проститутки? и здесь же, – Где мне искать Якова Благово?
Эх!
Дальше – интересно.
Вот дальше – интересно, честное слово.
Дальше – озноб и помешательство, и букет фиалок.
Мои собачки проявили несказанное понимание и благородство. Уж не знаю, оценив ли мое смущение, заслышав ли знакомое имя, они, как мне показалось, нет, я уверен в том, тотчас простили меня, оживились и вскочили с очевидной готовностью проводить до самого дома.
И проводили до самого дома.
Разноцветные мои собачки.
Да.
Что можно сказать в заключении?
На меня обрушилась дружба.
И я понял, что это навсегда.
Да.
Собачки навсегда.
Да.
Жираф появится позже.
А, может быть, и не стоило говорить о жирафе, теперь его появление не будет столь эффектным. Но, в конце концов, здесь не цирк, и всякий раз преподносить сюрпризы не входит в мои задачи.
Наверное, смерть Хэма представляла собой жуткое зрелище. Уж чем-чем, а малокровием он точно не страдал…