Суер

Коваль Юрий Иосифович

Сссссссссс..... черт побери!

Тттпттпт..... черт побери!

Ыыыыыыыыыы... хренотень чертова! Дддддддддддддддддд... бля... дддд... бля... ддд...

Зашел и боцман Чугайло. Заправил койку и долго смотрел, как я мучаюсь и содрогаюсь.

– Вы, это самое, не сердитесь, господин хороший, - сказал боцман. Капитан есть капитан. Я должен доложить по ранжиру. А как же, это самое, иначе?

– Да что вы, боцман, - махнул я рукой, - не надо, я не сержусь.

– А пахло от вас сильно. Я сразу понял - ромовый, это самое, перегар.

–

А от водки другой, что ли?

– Ой, да вы что, господин хороший? А как же? От водки перегар ровный, так и струится, как Волга какая, а от рома, может, и помягче, но помутней и гвоздикой отдает.

– Да?
– немного оживился я.
– Неужели это так? Есть разница?

– Ну конечно же! Мы, боцмана, эту науку назубок знаем!

И боцман Чугайло с великой точностью обрисовал мне оттенки различных перегаров. По его рассказам и была в дальнейшем составлена так называемая ТАБ-ЛИЦА ОСНОВНЫХ ПЕРЕГАРОВ, как пособие для боцманов и вахтенных офицеров. Она и заняла свое место в ряду таблиц, начатом великой таблицей Дмитрия Ивановича Менделеева. Приводим ее краткий вариант.

ТАБЛИЦА ОСНОВНЫХ ПЕРЕГАРОВ

Водка - перегар ровный, течет как Волга. Принят за эталон, от него уже танцуют.

Ром - помутней, отдает гвоздикой.

Виски - дубовый перегар, отдает обсосанным янтарем.

Коньяк - будто украденную курицу жарили. И пережарили.

Джин - пахнет сукном красных штанов королевских гвардейцев.

Портвейн - как будто съели полкило овечьего помета.

Кагор - изабеллой с блюменталем.

Токайское - сушеный мухомор.

Херес - ветром дальних странствий.

Мадера - светлым потом классических гитаристов школы Сеговии.

Шампанское - как ни странно, перегар от него пахнет порохом. Дымным.

Самогон (хороший) - розой.

Самогон (плохой) - дерьмом собачьим.

– А как обращаются с перегарами в быту?
– спросил я.

– Главное - не навредить, - сказал Чугайло.
– Нельзя дышать перегаром на пауков, подыхают. А пауки полезны: ловят мух. Поставить перегар на пользу дела - тоже наука. С десяти матросов, например, можно набрать газовый баллон перегара и отвезти в раковый корпус больницы. Рак выпить любит, а от перегара гаснет. У нас в деревне перегаром колорадских жуков на картошке окуривают.

– Как же?

– Очень просто. Заложут в картошку пару мужиков и кольями по полю перекатывают. Те матюгаются - перегар и расходится как надо.

Боцман отвлек меня немного, но потом снова розовая поросятина стыда охватила мою душу.

Не знаю, чем бы кончилось дело, как вдруг зашел Пахомыч.

– Давай-ка, брат, подымайся наверх, - сказал старпом.
– Капитан не хочет без тебя открывать новый остров.

– Не могу, Пахомыч, - сказал я.
– Кусок поросятины давит.

– Или зажарь, или выкинь, - сказал Пахомыч.
– Но мы уже стоим в бухте.

Глава LXVI. Прелесть прозы

Сэр Суер-Выер обрадовался, когда увидел меня на палубе.

– Я растерян, - шепнул

он мне.
– Сходить на берег или нет? Ты только глянь.

Остров, в бухте которого "Лавр" бросил якорь, был довольно живописен: скалы, сколы, куртины, но люди... Люди, которые бродили по набережным, вызывали острейшее чувство жалости.

Все они были оборванные, на костылях, кто сидел, кто лежал, кто ковылял, кто валялся.

Они протягивали руки, явно прося подаяние.

– Ну, что скажешь?

– Похоже, что это нищие, сэр.

– Сам вижу, что нищие. Но как это может быть? Одни только нищие. Где же подающие?

Подающих не было видно. Как мы ни разглядывали остров в сильнейшие квартокуляры, хоть копейку подающих не нашли.

– Очевидно, они думают, что подающие - это мы, сэр.

– Мы?

– Ну конечно. У нас - роскошный фрегат. Из камбуза пахнет щами, вон у Чугайлы зуб золотой, Хренов явно пил портвейн, капитанский краб - чистого золота, старпом гладко выбрит, лоцман - еврей, так что мы вполне похожи на подающих.

– Ну и что делать? Сходить на берег или нет?

– Решайте, кэп. В конце концов, почему бы не подать милостыни Христа ради? Надо подавать по мере возможности.

– Действительно, - сказал капитан, - Христа ради можно и подать. Наберите в карманы мелочи, каких-нибудь там копеек, и сойдем на берег.

– Если уж вы подаете Христа ради, то зачем мелочиться, кэп?
– сказал некстати я.
– Почему "набрать там копеек"? Подавайте копейки ради себя, а Христа не приплетайте.

– Что еще такое?
– сказал капитан, с неудовольствием оглядывая меня. Зачем, интересно, ты вылез из каюты? Меня учить? Сидел бы там и угрызался куском поросятины. Ты сам-то сколько собрался подавать?

– Подаю по силам.

– И на какую же сумму у тебя этих сил?

– Смотря по обстоятельствам.

– Ну и какие сейчас у тебя обстоятельства?

– Весьма скромные.

– Отчего же это они такие скромные? Пьешь, что хочешь, даже из капитанских запасов, столуешься с офицерами, фок-стаксели при этом налево не травя, что-то чиркаешь в пергаменте, а что начиркал - никто не проверял.

– Вы хотите сказать, что на судне имеется цензура?

– Я об этом говорил, и не раз. Когда веревочный хотел послать их судно на ..., я не велел. Не позволил писать такое флажками, осквернять флажки "Лавра".

– А уста?

– Что уста?

– Устно-то вы сами посылали, и не раз.

– Ну знаешь, брат, цензура есть цензура, она не всесильна, всюду не успевает. Но на флажки я всегда успею!

– Но на пергаменте я "чиркаю" отнюдь не флажками.

– А нам это нетрудно перевести! Чепуха! Эй, веревочный! Изобрази-ка флажками, чего там -начиркал этот господин, а уж мы проверим, цензурно это или нецензурно. Давай-давай, тяни веревки!

– На все дело, пожалуй, флажков не хватит, - сказал веревочный Верблюдов, заглянув в пергамент.
– Ну ладно, поехали с Богом!