Судить буду я
Шрифт:
– Добрый день, Артур Александрович, как вам живется в Мюнхене, нет ли проблем?
Выручила обычная сдержанность, он молча допил воду и, повернувшись, оглядел странного человека, говорившего по-узбекски.
Мужчина лет сорока, в модном мешковатом костюме, дорогом и чрезмерно ярком галстуке, наверняка приобретенном в одном из французских магазинов на Кайзерштрассе, по выговору и внешности вполне походил на ташкентца. Так с уверенностью можно сказать в Москве или Ленинграде, но встретить земляка в Мюнхене, да еще в самом дорогом секторе стадиона… Взгляд Артура Александровича неожиданно упал на руку собеседника, и тяжелые безвкусные перстни с крупными бриллиантами, называемые дома «болванками», выдали в нем с головой «нашего» человека, к тому же отбывавшего
Мысль о том, что перед ним представитель нашего посольства, консульства, других официальных учреждений или журналист, прибывший освещать финал кубка европейских чемпионов по футболу, мгновенно пропала, он уже знал, с кем имеет дело. Шубарин пытался вспомнить это узкое, нервное лицо с тонкой ниточкой холеных усов, с неожиданно срывающимися в бег глазами, никакая респектабельная одежда не могла скрыть в этом человеке нечто порочное, блатное. Японец ясно видел несмываемое тавро преступного мира, на этот счет он никогда не ошибался, слишком хорошо все это было знакомо ему.
– Спасибо. У меня нет проблем. Правда, скучаю по Ташкенту, – ответил он кратко, желая закончить разговор до прихода Гвидо, тот ведь тоже мог догадаться, кого представляет неожиданно объявившийся земляк; человек, затевающий банковское дело, не должен якшаться с уголовкой, банк с плохой репутацией – нонсенс.
– Да, мы знаем, что дела у вас в Германии идут блестяще, к вам проявляют интерес многие солидные люди, вы пользуетесь доверием известных бизнесменов, и не только немецких. И мистер Лежава, кажется, готов вложить деньги в ваш банк?
– Мы об этом еще не успели переговорить, – обрубил Шубарин, торопя гонца сказать главное. Тот, видимо, тоже догадывался, что времени у него в обрез, и продолжал:
– Вы самостоятельно и удачно внедряетесь в банковскую систему Европы, и ваша ставка на немцев по обе стороны границы проста и гениальна одновременно. При вашей хватке вряд ли кто сумеет вклиниться рядом, приоритет за вами. К тому же ваши приятели, включая мистера Лежаву, уже занявшие определенное положение в западном бизнесе, тоже вряд ли останутся в стороне, если увидят успехи на германском фронте.
Артур Александрович не хотел прерывать собеседника, чувствовалось, что тот говорит заученными фразами, до конца не владея ситуацией, его, как школьника, заставили выучить урок. От усердия у него взмок лоб, он спешил высказаться, боясь упустить какую-нибудь деталь.
– Вы понимаете, в Европе, особенно при ее сегодняшней интеграции, все труднее и труднее отмывать определенные деньги, не говоря уже о том, что это становится слишком дорогим удовольствием. К тому же известные вам недавние скандалы с крупными банками в Англии и Америке толкают моих немецких друзей на сотрудничество с нами. Банковское дело для нас новое, а перед любой конвертируемой валютой такое преклонение, что рады любому источнику, не до проверки тут, да и кому контролировать? Дома знаем всех контролеров в лицо, а точнее, знаем, кому какая цена, а если появится вдруг несговорчивый, это уж наша забота. Нужен авторитетный банк, через три-четыре года его работы мои немецкие друзья готовы вложить в него во много раз больше, чем все, с кем вы уже переговорили. Они в курсе ваших дел. Надеюсь, вы понимаете меня? – спросил незнакомец, теряясь из-за долгого молчания Шубарина.
– Вполне, – ответил Шубарин, лишний раз получая доказательство своему утверждению, что в нашей стране соответствуют международному уровню только две отрасли – проституция и преступность. Вот они первыми появились и на международной арене: пока другие разглагольствуют о суверенитете – подлинном и мнимом, о статусе, они свои «деревянные» рубли мгновенно превратят в конвертируемую валюту, а со своих закордонных коллег сорвут за отмывку не меньше, чем где-либо, зря они на щадящие проценты в России рассчитывают…
– Мои немецкие коллеги выписали вам пять чеков по сто тысяч марок каждый, используйте их во благо своего дела. Кстати, мистер Лежава может
– Я вполне вас понял. Но деньги мне не нужны, я могу их взять у своих друзей, у мистера Лежавы, например. А что касается банка, мы, кажется, делим шкуру неубитого медведя. Поговорим об этом попозже, в Ташкенте…
Он говорил мягко, спокойно, хотя все в нем клокотало от ненависти, хотелось взять неожиданного визитера за ультрамодный галстук и оттащить в первый же полицейский участок. Но мафию голыми руками не возьмешь, его приняли бы за сумасшедшего. Гость, видимо, готов был и к такой реакции, имел на этот случай резервный вариант.
– Зря вы не взяли чеки, это от души, полмиллиона марок – деньги. А в Ташкенте, должен вас огорчить, большие перемены. Ваш друг из ЦК Сухроб Акрамходжаев в московской тюрьме «Матросская тишина». Прокурор Камалов, кажется, сел на хвост другому вашему покровителю из Верховного суда – Миршабу. Давно умер Рашидов, благоволивший к вам, в тюрьме аксайский хан Акмаль, тоже питавший дружеские чувства к вам, а точнее, к вашим связям, осужден на пятнадцать лет Анвар Абидович Тилляходжаев, секретарь Заркентского обкома партии, первый ваш патрон, давший вам подняться. А в новейшее время, перестроечное, которое мы называем нашим, как определил его наш общий знакомый Артем Парсегян, вы, Артур Александрович, новых друзей не приобрели. С брезгливостью смотрели вокруг, все вам казались нуворишами, калифами на час, а зря… Вам не на кого теперь опереться в Ташкенте, мы, и только мы, можем оценить ваш талант. Вы мечтали стать банкиром, так будьте им, мы поможем, поддержим, защитим. – Гость неожиданно встал и, торопливо попрощавшись, исчез. По лестнице, отыскивая глазами свое место, поднимался мистер Лежава.
Аксай после ареста его хозяина, личного друга и советчика Шарафа Рашидова, директора агропромышленного объединения, дважды Героя Соцтруда, депутата Верховного Совета, лауреата многих премий, откликавшегося на кличку «Наш Сталин», которого многие просто и любовно величали «хан Акмаль», затих, замер, затаился. Кроме Акмаля Арипова, арестовали еще нескольких его приближенных, особенно лютовавших в округе. Возрадовался народ Аксая, думал – наконец-то и к ним с перестройкой иная жизнь придет. Но шел месяц за месяцем, а лучшая, сытая жизнь в Аксай не заглядывала, даже наоборот, становилось все хуже и хуже.
Если в первое время народ на улицах, в чайхане, на свадьбах говорил о том, что наболело за долгие годы правления хана Акмаля, и ругал его приспешников, то теперь ситуация изменилась. Снова простые люди не поднимали глаз от земли. Реальность возвращения хана Акмаля чувствовалась во всем, и прежде всего в поведении его холуев. Вот кто ходил теперь с гордо поднятой головой и уже вновь угрожал – подождите, вернется Хозяин, он вам покажет и гласность, и перестройку, и плюрализм мнений, и демократию. Особенно неспокойно почувствовали себя жители Аксая во время ферганских событий, когда устроили погромы турков-месхетинцев. В эти дни на постаменте бронзового Ленина на Красной площади Аксая появился рукописный плакат: «Трепещите! Хан Акмаль вернулся!» Но тревога оказалась ложной, хотя вовсю рассказывали, что видели хана Акмаля то тут, то там, и со дня на день ждали его возвращения в Аксай на белом коне. Стихийные бунты удалось взять под контроль, но цена тому оказалась чрезмерно высокой. В одночасье турки остались без крова над головой и без нажитого годами добра, их спешно вывезли военно-транспортными самолетами за пределы Узбекистана. Целый народ за пятьдесят лет вторично лишился родины, и в разных слоях населения сделали разные выводы. Не нашлось, как обычно, и виновных, хотя организованность толпы поражала, в нужную минуту у нее и транспорт под рукой имелся, и связь, и с питанием и ночлегом проблем не возникало. Множество очевидцев подтверждало, как толпе ящиками водку раздавали и баранов машинами подвозили, но нигде недостачи ни в магазинах, ни на складах, ни в отарах после событий не обнаружат.