Судить буду я

Мир-Хайдаров Рауль Мирсаидович

В ближайшем скверике она дала волю слезам, в голову лезли всякие дурные мысли – ей было стыдно возвращаться в Ташкент. Как показаться на глаза матери, соседям, подруж­кам, ведь в нее все верили. Но выручил какой-то парень, он, видимо, сразу догадался, в чем дело, протянув конфетку, спросил:

– Что, двойку получила?

И, узнав обо всем, вдруг сказал:

– Хочешь анекдот про экзамен, очень похожий на твой случай. – И, не дожидаясь ответа, затараторил: – Экзаменатор спрашивает: «Скажите, пожалуйста, сколько советских людей погибло в Великой Отечественной войне?» Абитуриент уверен­но отвечает: «Двадцать миллионов…» Тогда профессор, сверк­нув очками, потребовал: «Назовите всех поименно…»

Татьяна весело расхохоталась,

и черные думы отлетели с души.

Вот тогда, возвращаясь в Монино, она твердо решила стать юристом, чтобы каждый мог рассчитывать не только на свои силы и возможности, но и на закон. Юности свойствен максима­лизм, и Татьяна верила, что когда она станет юристом… Но чтобы стать юристом, нужно было закончить университет. Таня, вернувшись в Ташкент, поступила на работу на тот же авиа­завод, к маме, инструментальщицей в ее цех. Умные люди посоветовали обзавестись на всякий случай стажем, лучше – рабочим.

Юридический факультет, как поняла Таня Шилова после первого провала дома, в республиках Средней Азии и Кавказа был чем-то вроде МГИМО для москвичей. Нет, здесь не приво­зят своих чад в «Чайках» и «Мерседесах», тут все решается тихо, через посредников, за глухими дувалами и закрытыми дверями, без внешней мишуры, ажиотажа – на Востоке свои правила, традиции. В первый раз она не прошла мандатную комиссию, сказали, производственного стажа не хватает… Во второй – объяснили, что в этом году наплыв золотых медали­стов, воинов-интернационалистов и вообще отслуживших ар­мию, в общем, вполне убедительно. Но опять же, как и в МГИ­МО, ее приметили, даже записали в какой-то резерв, обещали вызвать, но так и не позвонили…

Возможно, своими знаниями и упрямством она одолела бы приемную комиссию в третий раз, но тут ей повезло.

В день первого экзамена она встретила в вестибюле одного из секретарей ЦК комсомола, знавшего ее еще по школе, он же некогда подписывал ей рекомендацию в МГИМО. Услышав ее историю, он сделал какую-то запись в блокноте, прощаясь, сказал, что этот год для нее непременно будет удачным. Так оно и вышло. Набрала она максимум баллов и, как отличница, с первого курса до самого окончания института получала специ­альную стипендию имени Бируни.

Студенческие годы Татьяны пришлись на период перестрой­ки. Наверное, ни в одном ташкентском вузе перестройку не приняли в штыки так, как здесь. Родители многих студентов привлекались к уголовной ответственности за взятки, приписки, злоупотребления служебным положением, казнокрадство. Одни пытались скрыть сей факт, и порою это удавалось, но большин­ство громких дел получали широкую огласку в прессе и станови­лись достоянием всех.

Конечно, на этом факультете узнали о переменах и в МВД республики, и в Верховном суде, и в Министерстве юстиции, и в прокуратуре особенно, ибо многих поступающих на юридиче­ский привлекает работа именно прокурора. Кто из нас в молодо­сти не желает выступить в роли обличителя! Таню и ее товари­щей интересовал путь к правовому государству, они с упоением читали проблемные статьи на эти темы, публиковавшиеся чуть ли не ежедневно. Конечно, они обсуждали и знаменитые статьи Сухроба Ахмедовича Акрамходжаева в местной печати, ибо они касались и проблем республики, и подготовки юристов тоже. Помнится, они даже пытались организовать встречу с ним, но у Акрамходжаева не нашлось времени. Жаль, в ресторане «Лидо» в подсевшем к ним за столик человеке она его не узнала.

Студенты, как и все общество, раскололись по своим убежде­ниям, принципам, симпатиям, молодежь металась, не находя себе места, запутавшись среди огромного количества ново­явленных пророков и оракулов. Рушились учебные программы, устаревали законы и установки, но Татьяна была убеждена, что ее выпуск оказался как никогда сильным. Они – первое поко­ление студентов в республике, ощутивших огромную ответ­ственность юристов перед обществом, – понимали, что пере­стройка с ее четкой направленностью к правовому государству

возлагает на них большие надежды: ведь всему требовалось юридическое обеспечение, все должно определяться законом, а не приказом райкома партии. Оттого они внимательно следили за успехами и неудачами реформ в республике. Но скоро стало ясно, что перестройка задыхается, умирает.

В конце восьмидесятых годов, когда один за другим стали досрочно освобождаться из мест заключения казнокрады, чьи судебные процессы еще недавно вызывали шумную реакцию, поняла и Татьяна, что реформам, переменам, ожиданиям прихо­дит конец. Вчерашние герои скандальных газетных статей и телерепортажей, заснятые на фоне награбленного и наворованно­го в немыслимых количествах, не только возвращались, но и шумно претендовали на прежние хлебные места. И все это на фоне поникшего, безмолвного большинства, поверившего, что перестройка – единственный шанс на лучшую долю. Выходило, лучшая доля вновь возвращалась к тем, кто ее прежде имел. Изменились и настроения студенчества, теперь уже откровенно козыряли родителями, пострадавшими от нового курса партии, все это преподносилось как произвол Москвы над республикой, над ее лучшими сыновьями, цветом нации, желавшим краю счастья, процветания, самостоятельности, суверенности.

Вновь произошли крупные кадровые перемены во всех пра­воохранительных органах Узбекистана, и вся эта чехарда со сменой кресел пристрастно обсуждалась в институтских кори­дорах. Случилась и неожиданная, невероятная переоценка ценностей среди студентов юрфака, резко поубавилось у мо­лодых людей желание стать прокурорами. В выигрышном положении оказались работники судов, особенно в высших ин­станциях, областных, республиканских, придерживавшиеся правила: пусть будут и волки сыты, и овцы целы. Здесь выно­сили заранее оправдательные приговоры или, промариновав дело все мыслимые и немыслимые сроки, отправляли на до­следование. Зачастую из подобных дел пропадали добытые прокуратурой с невероятным трудом свидетельства, показа­ния, акты экспертизы, вещественные доказательства, без ко­торых материалы не представляли опасности. Видимо, чув­ствуя время, жили по восточной поговорке: подождем, а там или арба развалится, или ишак умрет.

В это переломное в настроении людей время Шилова впер­вые услышала фамилию прокурора Камалова. По-разному к нему относились и студенты, и преподаватели, особенно после ареста всесильного хана Акмаля из Аксая, друга Рашидова. Одни говорили с уважением и восторгом, понимая, на кого он замахнулся, другие отреагировали по-иному – ставленник Мо­сквы, предатель своего народа.

По отношению к происходящему, к тем или иным людям Таня, будущий юрист, догадывалась, кто ей близок и кому она подхо­дит. Своим героем, задолго до личного знакомства, Шилова в душе называла Камалова. Когда перед дипломной практикой ей как лучшей студентке курса предложили место на выбор, она, конечно же, выбрала прокуратуру республики. Ей хотелось поработать вблизи человека, чьи взгляды она разделяла, а дей­ствия одобряла. Позже, анализируя свои отношения с прокуро­ром Камаловым, Татьяна назвала этот выбор судьбой.

Практику она проходила в следственном отделе, на первом этаже прокуратуры, а кабинет Камалова располагался на чет­вертом, и она сожалела, что не имеет возможности видеть его. Работой ее завалили сразу, в следственном дел всегда непоча­тый край. Таня приходила на работу на час раньше, минут на десять опережая Камалова, и сразу бежала к окну, боялась пропустить его приезд. Когда она увидела его в первый раз, он показался ей гораздо моложе своих лет – несмотря на раннюю седину, подтянутый, быстрый; решительность, независимость чувствовались в каждом движении, шаге. Одевался он с не­брежной элегантностью, и во всем его облике, манерах чув­ствовался «человек не отсюда». Позже, узнав, что большую часть жизни он прожил в Москве и Вашингтоне, и даже год с небольшим в Париже, Таня порадовалась своей проницатель­ности.