Судьба

Золотарёв-Якутский Николай Гаврилович

Вислогубый не слышал, как скрипнула дверь и на пороге выросла массивная фигура Васьки Барсукова.

— Красные в Нохтуйске! — охрипшим голосом крикнул он. — Ты что уставился на меня? Красные, говорю, на том берегу!..

— А-а?.. — Федорка бессмысленно смотрел на Ваську.

— Поехали!.. — рявкнул Васька, толкая его за порог. — Ищу его по всей деревне!..

Дверь они оставили открытой.

V

Семенчик после похорон матери ходил сам не свой. Длиннобородый командующий

старался расшевелить его разговорами. Расспрашивал об отце, о своем детстве вспоминал. Родился Нестор в горном ауле. Отец рано умер. А у матери трое детей на руках. Самым старшим был он, Нестор — десятый год ему шел. Нанялся к родному дядьке в батраки. А спустя два года сбежал в Кутаиси, поступил в работники к сапожнику. Сапожник оказался человеком добрым, научил мальчишку своему ремеслу, помог устроиться на обувную фабрику. Но как только началась война, Нестора забрали в солдаты, в Дикую дивизию. Еще на фабрике он научился читать и писать. На фронте добывал запрещенные газеты и читал вслух. Со смутьяном не стали церемониться, предали военно-полевому суду. Так очутился Каландарашвили в Восточной Сибири, в ссылке. Освободила его революция. А когда в Сибири «воцарился» Колчак, кутаисский сапожник создал партизанский отряд из трехсот человек и стал грозой колчаковцев.

Нестора Александровича тянуло на родину. Там где-то младший брат, сестра. И, может быть, мать жива. Он совсем было собрался вернуться на Кавказ. Не отпустили. Вызвали партизанского командира в Москву, к Ленину. Владимир Ильич внимательно выслушал Нестора Александровича, желавшего возвратиться на родину. И, прищурив глаза, тихо сказал:

— Надо якутам помочь. Надеемся на тебя, товарищ Каландарашвили… У тебя большой опыт, и Сибирь знаешь хорошо.

И вот Каландарашвили держит путь в Якутскую область.

— Очистим Якутию от белых и поедем, комиссар Семенчик, ко мне в Грузию, — мечтал командующий вслух. — Тебе у нас понравится, О-о! Круглый год тепло! А здесь я зябну. Как, кацо, поедем?

— У нас тоже хорошо. Не хуже, чем в Грузии.

— Но ты же не видел, не был там! Почему так говоришь?

— Сужу по вашим рассказам. Очень хороша Грузия, а Якутия лучше.

Командующий утвердительно кивал головой:

— Любишь ты, комиссар, свою родину. Очень хорошо. Человека, который любит родину всем сердцем, можно взять в друзья.

По дороге отряд Каландарашвили пополняли людьми. Прибавилось подвод, лошадей. Многим добровольцам приходилось уже отказывать в приеме в отряд. На местах тоже требовались надежные люди, способные создать отряды ЧОН и возглавить их. И местные органы Советской власти нельзя было ослаблять.

…Как только Толстоухову донесли, что отряд Каландарашвили, не задерживаясь в Нохтуйске, пошел дальше, в Якутск, он поднял располагавшуюся в Чаре банду и двинулся на Мачу.

Шарапов, Юшмин и Петухов были заблаговременно извещены об этом и приготовились к встрече своих спасителей. Они с радостью принимали постояльцев, поили их и кормили. Сам Толстоухов со своим штабом расположился в просторном доме Шарапова. Купец в честь прибытия «братьев» закатил пир, пригласив на него богачей со всей округи.

Подвыпивший Толстоухов, чувствуя себя центром внимания, разошелся вовсю, не давал никому слова сказать, хвастался какими-то подвигами, стучал по столу, грозил

стереть в порошок всех большевиков и коммунистов вместе с их женами и домочадцами.

— Где местные большевички? — потрясая кулаком, вопрошал он. — Немедля доставить сюда! Всех!..

Вислогубый не сводил с офицера осоловело-восторженных глаз.

— Мы сами собирались их прикончить, да улизнули, сволочи. — Он выразительно посмотрел на Шарапова.

— От вас улизнули, а от меня не смогут! — хорохорился Толстоухов. — Давайте сюда красных жен. Которые молодые, пойдут солдатам, а старух в костер!

— Все попрятались, не найти, — сообщил Петухов, — оставалась мать одного комиссаришки, так ее господин Яковлев того…

— Отправил к праотцам? — Толстоухов икнул. — Молодец, Яковлев! Дай поцелую. — Яковлев и Толстоухов облобызались. — Возьмем, слышь, Якутск, я тебя, толстозадый, своим эмиссаром сделаю. Пойдешь эмиссаром?

Федорка облизнулся:

— Так точно!

— Нет! Я пошлю тебя в Японию послом. Наденешь на себя кимоно. Сядешь… На одном колене одна японочка, на другом вторая, в постели третья дожидается… Ух!.. Пойдешь послом?

— Так точно, пойду!..

— Господа! Я устал, хочу лечь…

— Пройдемте в горницу, для вас уже приготовлено, — засуетился хозяин.

— В холодную постель не пойду, — закапризничал главарь бандитов. — Есть тут женщины?

Купец растерянно пожал плечами:

— Велите своим привести. В селе найдутся.

Толстоухов увидел в окно Настю:

— Во!.. Сама идет сюда! Милашка…

Шарапов побледнел:

— Это моя дочь…

Офицер икнул.

— Что же из того? Господа, он пожалел для меня свою дочь! Господа… я обижен!

Гости приутихли.

— В таком случае мы немедленно уходим. Пусть из вас тут большевики наделают отбивных. Начальник штаба! Поднимай отряд!

Юшмин протянул к офицеру руки:

— Ваше высокоблагородие!.. Сжальтесь! Не уходите!.. У меня есть горничная. Семнадцать годков. Такая ягодка… Лицо белое, сама пухлявая, легкая — в кулачке сожмешь. Берите и потешайтесь!.. Ха-ха! — вспомнил, видно, староста свою разгульную молодость.

— Ах, Настя-Настенька, золотце… Вот ее бы… Все равно комиссар испортил, — завздыхал «начальник полиции».

Шарапов дернулся, словно его арапником огрели, подскочил к вислогубому, сильным толчком сбил его с ног, начал пинать.

Толстоухов захохотал:

— Бей его, топчи!.. За одного битого семь небитых дают! Яковлев, японский посол!.. Не поддавайся!

Федорка выхватил наган.

— Спрячь оружие! — гаркнул вдруг офицер так, что Петухов вздрогнул и попятился к двери.

— Шарапов — большевик! — захлебываясь, запричитал вислогубый. — Большевик! Советам продался! А его дочь с комиссаром спала! Бейте их, жгите!..

На купца страшно было смотреть. Налитые кровью глаза не вмещались в глазницах, лицо исказилось зловещей гримасой.

— Выбросьте эту падаль за порог, — с присвистом прошипел он, — или я его разорву на куски. Сейчас же уберите его вон! Скот!

— Господин Яковлев, собирайте свои манатки и переходите на другую квартиру, — приказал Толстоухов. — Не пошлю я тебя, Федя, послом. Будешь при моем дворе шутом! — И первым захохотал.

Все сборище дружно захохотало. Громче всех Юшмин. Держась за живот, он весь сотрясался от неудержимого хохота.