Судьба. Книга 4
Шрифт:
— Молчи!
— Не стану молчать! Два раза я спасал её от смерти. Вот этими руками спасал. Неужели этими же руками… Нет, не пойду я на такое дело!
— Пойде-ешь! — зловеще заверил его Аманмурад и вдруг насторожился, обернувшись к двери.
Торлы быстро сунул руку под стопку одеял.
— Сиди спокойно, Аманмурад! — предупредил он. — Для тебя лучше всего сидеть спокойно!
На Аманмурада смотрел чёрный немигающий зрачок винтовочного дула. Лицо Торлы было решительным, руки дрожали и палец цепко лежал на гашетке драгунки.
— Подними вверх
Торлы говорил, а сам всё прислушивался, но, видимо, звук, настороживший Аманмурада, был случайным звуком, и от этого у Торлы холодело внутри, хотя он и не подавал вида.
— Я тебя понял, Аманмурад, — продолжал он, стараясь разговором отвлечь внимание своего грозного пленника, — я понял тебя ещё в тот день, когда ты привёл в мой дом человека в полосатом бухарском халате. На голове у него была чалма хаджи, но это был чужой человек, иноверец, потому что не бывает у хаджи светлых, как остывший пепел саксаула, глаз. И золотые зубы не растут во рту у хаджи.
Аманмурад, держа над плечами скрюченные пальцы, походил на барса, который, прижавшись спиной к скале, ожидает нападения медведя. Лютой злобой кабана-секача горели его глаза, от тяжёлого дыхания вздымалась и опадала грудь.
— Я давно понял истину, Аманмурад. Ты много говорил о любви к земле отцов, но не тот любит землю родины, кто поджигает её дома, убивает её людей, приводит на неё инглизов. Это враг земли, его надо убить, и тебя тоже расстрелять, Аманмурад. Я допустил оплошность там, на плотине, поторопился и не сумел взять тебя. Но я исправил свою ошибку и…
Аманмурад утробно хрюкнул. Стремительно, как вылетевший из седла всадник, когда конь на всём скаку ударит задом, он кинулся на Торлы, целясь к горлу. Ударил выстрел. Пуля рикошетом защёлкала по стенам мазанки. Аманмурад душил Торлы, и тот, несмотря на свою немалую силу, не мог сбросить с себя обезумевшего от ярости противника, хрипел в его мёртвой схватке.
Вбежавшие в мазанку милиционеры скрутили Аманмурада. Он рвался из их рук, выкатывая глаза, на усах его пузырилась пена.
— Держите его крепче, бешеного! — сказал Торлы, потирая горло. — Ты чего опоздал, Дурды? Договорились ведь… Чуть было не ушёл этот зверь… всё горло измял, проклятый…
— Теперь не уйдёт, — пообещал Дурды. Он вспомнил багровые кровоподтёки на лице Берды, его исполосованную, вспухшую, как подушка, спину, вспомнил такие же спины оренбургских мужиков, подвергшихся экзекуции, и с внезапно нахлынувшей злобой хлестнул Аманмурада плетью по лицу — Гадина! Колчак проклятый! Моя воля — не сходя с места к стенке бы поставил… А ну, становись к стенке, убийца и поджигатель!..
Аманмурад рванулся и завыл:
— А-а-а!.. Не я!.. Всё расскажу!.. Брат приказывал! Бекмурад приказывал жечь и убивать!.. Про Амандурды-бая расскажу! Про Вели-бая расскажу!..
Два дюжих милиционера с трудом удерживали беснующегося, брызгающего слюной Аманмурада.
Конец ручья — начало река
Сергей Ярошенко сидел в своём кабинете, углубившись в бумаги, когда к нему зашёл Берды.
— Садись, — кивнул Сергей, — сейчас кончу. — Он бросил мимолётный взгляд на лицо Берды, хмыкнул и снова занялся бумагами.
Берды сел, прислонив клюшку к столу, потянулся за кисетом.
— Хочешь, папиросами угощу? — предложил Сергей. — Черкез пару пачек принёс, да мне с непривычки горло дерёт, я больше махорку смалю.
Берды отказался, сказав, что тоже предпочитает махорку. Он закурил и принялся рассматривать небогатую обстановку кабинета — обшарпанный стол, несколько скрипучих венских стульев, простенькие ходики на стене. В углу громоздился банковский сейф, совершенно не гармонирующий с остальной мебелью.
— Ты бы хоть ковёр себе на пол постелить приказал, — заметил Берды. — Секретарь всё же партийный, люди ходят.
— Потому и не приказываю, что секретарь, — не поднимая от бумаг головы и делая пометки карандашом, сказал Сергей.
Берды пыхнул дымком.
— Клычли тоже начальник, а часы себе вон какие завёл, не чета твоим — всё время звон от них идёт. И стол у него тоже получше твоего — резной весь, на львиных лапах.
— Важно, чтобы львиные лапы были не у стола, а у того, кто сидит за этим столом, — усмехнулся в усы Сергей. — Чего это ты взялся критику наводить?
— С того, что ни черта я не понимаю! — Берды кинул окурок в открытое окно.
Сергей предупредил:
— Осторожнее, на лысину кому-нибудь попадёшь. — И спросил: — Что не понимаешь?
— Вообще ничего. Война была — всё понятно было: тут друг, там враг, друга защищай, врага убивай. А нынче всё перемешалось, как пшеница с джугарой, не угадаешь, кого кусать, а кого ячменём подкармливать.
— Ну, насчёт ячменя ты не шибко скор, — улыбнулся Сергей, — скорей гачи порвёшь ни за что, ни про что.
— Гачи?
— Ну, портки, что ли, штаны. Знаешь, как сердитый пёс за штанину схватить норовит?
— С собакой равняешь меня? — обиделся Берды.
— Собака, брат, штука нужная и полезная, — примирительно сказал Сергей, — отару от волков охраняет, дом — от воров. И вообще не цеплялся бы ты, хлопец, к каждому слову.
— Да я не цепляюсь, — дружелюбно ответил Берды. — Я, Сергей, о жизни думаю так, что голова у меня гудеть начинает, вроде пустого котла, когда по нему палкой стукнешь. Многое постичь не могу. Почему, например, либеральничаем с таким, как Бекмурад-бай? Он всю жизнь дайхан эксплуатировал, отряд против нас собирал. Можно не сомневаться, что, поднимись какая заварушка, Бекмурад-бай первым винтовку на нас направит. Всё это мы знаем, но делаем вид, что нас не касается, и ходит себе Бекмурад по-прежнему баем, словно и не было революции. Почему я должен терпеть его рядом с собой?