Судьба. Книга 1
Шрифт:
Все заговорили разом. Одни стыдили Черкеза, другие ругали, находя поступок его недостойным не только для духовного лица, но и вообще для мусульманина; третьи, наиболее снисходительные, давали различные советы.
Черкез долго молчал. Потом поднял голову и попросил разрешения высказаться. Ему охотно разрешили — люди любят чувствовать себя правомочными в чужой жизни и сознавать своё великодушие, прощая кому-то его незначительный поступок, если это им ничего не стоит.
— Отец говорит, что он учил меня — это верно, — сказал Черкез. — Я учился. Окончил медресе. Что дальше хочет отец? Чтобы я обмотал голову чалмой и сидел в келье, как
— Люди могут хотеть только того, чего хочет бог! — выкрикнул ишан Сеидахмед.
— Знаю, — сказал Черкез. — Двадцать девятый стих восемьдесят первой суры. Но откуда мы можем знать, чего хочет аллах? В шестой суре сказано: «Взоры не постигают его, но он постигает взоры». А стих семнадцатый четырнадцатой суры говорит: «Он пьёт глотками, не может легко глотать, и к нему приходит смерть…» Я не могу пить всю эту учёную премудрость, я хочу просто жить…
— Вот именно! — снова перебил сына ишан Сеидахмед. — Учение погубило тебя! Многознайство погубило!
— Разве желание жить губит человека? — притворно удивился Черкез.
— Не прикидывайся безумным, — ты хорошо знаешь, о чём я говорю. Зачем ты срезал бороду?!
— На это у меня была причина, — неожиданно улыбнулся Черкез и, посерьёзнев, повторил — Причина была, и говорить о ней я не собираюсь… У каждого человека есть причины, скрываемые им от посторонних. Верно, борода и усы были для меня не столь уж большим грузом. Но я их сбрил. Отец говорит, что под каждым волоском бороды живёт ангел. Сбривая бороду, человек убивает ангелов. Я брился очень осторожно, даже не оцарапал ни одного ангела… А вот как некоторые святые, подправляя бороду, выдёргивают волосы щипчиками? Берут щипчики в руки и выдёргивают волоски с корнем. Они же и ангелов под ноги выбрасывают, топчут их! Разве это не грех? Я думаю, что большой вины в моём поступке нет. Если б в бороде была сила, козёл бы пророком стал.
— Не кощунствуй, богохульник! — Ишан в благочестивом испуге поплевал через левое плечо; некоторые из присутствующих сделали то же; Бекмурад-бай с интересом присматривался к Черкезу. — Не богохульствуй! Для таких, как ты, сказано в писании: «Будет питием кипяток и лютая мука»…
— Четвёртый стих десятой суры, — хладнокровно уточнил Черкез. — Но это для капыров сказано, а я — правоверный. Между прочим, в тридцать восьмой суре говорится, что «кара за зло — то же самое зло»… Аллах меня не станет карать, тем более, что я перед ним не погрешил ничем.
— Всё понятно! — с сердцем сказал ишан, чувствуя, что своим дословным знанием корана сын ставит его в невыгодное положение перед собравшимися. — Постоянно толкаешься в городской мейхане [69] около развратных женщин с накрашенными лицами и голыми ногами, набрался дурного духа и сам стал, мерзким и противным.
— Трудно сказать, кто мерзок и противен больше, — сидящий в мейхане или худжре… [70]
— Значит,
69
Мейхана — питейный дом, кабак.
70
Xуджре — постройка при метджиде для жилья, для занятий, род кельи.
— В чём? Почему я должен просить прощения! Убил я человека или обворовал чей-то дом? Или чью-то невесту опозорил? Скажите мне мою вину — и я покаюсь. А если она в том, что я не хочу сидеть з келье, писать талисманы и поить больных чернилами и мутной водицей вместо лекарства, — это не вина. И без меня достаточно обманщиков мулл.
— О Нух! Поистине он происходит не от тебя! — горестно воскликнул ишан.
— Одиннадцатая сура, сорок шестой стих, — снова уточнил Черкез. — А предыдущий стих гласит: «О господи, мой сын происходит от меня!».
Не удостоив Черкеза ответом, ишан Сеидахмед сказал:
— Люди, вы слушали, что говорит этот сбившийся с пути. Я больше не хочу ни слушать его, ни видеть его лицо. Решайте вы. Если он послушается ваших советов, покается перед аллахом — хорошо; нет — пусть идёт, куда хочет.
— Что ж, видно, мне придётся уйти, — Черкез поднялся и пошёл к двери. — Говорят, что головы двух баранов не уместятся в одном котле. Если отец на выносит нас, мы снимаем себе комнату в городе. А каяться мне не в чём. Я думаю, что. те, кто сидит по кельям и просит у бога прощения, знают, чего они просят. Мне просить нечего…
Энекути выручило только то, что Черкез задержался у выхода. Открытая рывком массивная дверь надолго отбила бы у неё охоту подсматривать в замочную скважину. Однако и так не всё обошлось благополучно. Увидев подходящего к двери Черкеза, Энекути повернулась, чтобы бежать, запуталась в собственных ногах, упала и поползла прочь на четвереньках, наступая коленями на подол платья и тыкаясь носом в землю. На её счастье в это время двор был пуст, и никто не смог посмеяться над ней, а когда появились двое стариков, растрёпанная Энекути уже встала на ноги и мокрая, задыхающаяся, бежала к кибитке старшей жены ишана — матери Черкеза.
Увидев наперстницу мужа в таком растрёпанном виде, жена Сеидахмеда встревожилась.
— Боже мой, что случилось? Откуда ты бежишь?
— Ай, биби-эдже, дорогая моя, — запричитала Энекути, — вчера читала я последнюю молитву… и вдруг тревога закралась в сердце… Предчувствие какое-то… «Дай бог, чтобы всё было хорошо, — сказала я и лёг ла… А сегодня… Ах, дорогая биби-эдже, как передать вам недобрую весть! Я люблю приносить людям радость, чтобы они улыбались от моих новостей… Почему моё желание не исполняется?..
— Да говори быстрее, что случилось!..
— Моя биби, при, наш святой пир, прогнал своего сына!.. Вах, горе какое…
— За что прогнал?!
— Говорит: с пути сбился… Говорит: уходи куда глаза глядят… Вах, поблекло светлое лицо Черкез-джана!..
— Да что же сделал ишан Черкез?
— Ах, моя биби… бороду сбрил наш Черкез, И усы. А святой пир разгневались очень и выгнали его из дома… Что теперь будет…
Оставив бедную женщину в слезах, Энекути направилась в кибитку Огульнязик. Теперь она шла важно, степенно, её только что печальное лицо с разводами слёз на грязных чёрных щеках стало каменна неприступным.