Судьба. Книга 1
Шрифт:
Погом начали пить без тостов. Скоро языки развязались, обращение стало непринуждённым. Подвыпившая полковничиха пересела к Аванесу. фамильярно положила руку ему на потное плечо, жарко дышала в лицо.
— Мы с вами, уважаемый Аванес, самые известные люди в Мары, правда? Кому же, как не нам, быть в близких отношениях, правда? С кем, как не с вами, мы должны чаще встречаться, правда? Конечно, мы обязаны с уважением относиться друг к другу… — Она лукаво помотала окольцованным пальцем перед унылым армянским носом Азанеса. — Но ведь мы же хорошие друзья,
Аванес отдувался, пыхтел, бормотал невнятное, пытаясь подцепить вилкой скользкий, как обмылок маринованный гриб и опасливо косился в сторону полковника.
Бекмурад-бай не любил спиртных напитков, но не хмелел, когда случалось пить. Угрюмо насупившись, он смотрел на разошедшуюся полковничиху и почему-то вспоминал свою тяжёлую трёххвостую плеть. Пальцы невольно сжимались, словно ощущая её рубчатую рукоять
Ханум тихо окликнула мужа, указав глазами на полковника. Тот, расстегнув китель и развалясь на стуле, ронял на дорогой ковёр пепел папиросы и внушительно пояснял:
— … Со всеми разделаюсь! И безжалостно, если узнаю, что кто-то ведёт революционную пропаганду на подвластной мне территории! Весь уезд в бараний рог скручу! — Он стукнул кулаком по столу. — Слышите, Бекмурад-бай? Вы — человек, который должен держать связь с жандармерией. Постоянную связь! Разной пропагандой занимаются городские рабочие и вообще люди, связанные с городом. Поэтому мы. хотим, чтобы среди туркмен не было рабочих… Туркмены — хорошие люди, приветливые, гостеприимные… Пусть они остаются хорошими… А то попадут? в город — портиться начнут…
Польщённый вниманием начальника уезда, Бекмурад-бай, выслушав перевод Ханум, горячо сказал:
— Уважаемый начальник, мы никогда не допустим, чтобы белый царь, давший нам радость и богатство, нахмурил свои светлые брови, был недоволен нами. У меня есть восьмидесятилетняя мать. Она пять раз в день обращается к аллаху и каждую молитву заканчивает словами: «Пусть долго живёт наш белый царь, пусть крепка и нерушима будет его власть»… Если среди туркмен появятся смутьяны, я первый скручу им локти за спину!
Было уже заполночь, когда гости стали проявлять первые попытки встать из-за стола. Заметив это, Бекмурад-бай распахнул дверь в соседнюю комнату.
— Прошу зайти и сюда, посмотрите перед уходом!
— Ах, как прелестно… как уютно здесь… — Жене полковника хотелось спать, она откровенно зевала и говорила любезности машинально, почти не сознавая, что говорит.
Ханум быстро вытащила из шифоньера три детских пальто, сшитых из дорогого материала, стала надевать их на полковничьих детей, начав с полусонной малышки.
— Зачем это вы? Не надо! Оставьте, пожалуйста! — в один голос запротестовали полковник и его жена.
— Надо брать! — успокоил их Аванес. — Туркмен кунак такой обычай есть… Нэ бэрешь — абидытся, тры лет гостям не ходит.
Бекмурад-бай вынул ладный каракулевый полушубок, протянул Аванесу.
— Возьмите! Нашему уважаемому начальнику в подарок. Я не смею — вы наденьте на него, Аванес-ага…
Взяв
— Прошу вас, уважаемая госпожа!
Женщина слегка зарделась.
— Нет-нет… Спасибо! Зачем же вы… Ах, какая прелесть! Ну, ладно, мы потом расплатимся… — Она взглянула на мужа, но, сунув руку в карман, нащупала толстую пачку ассигнаций, и замолчала, с трудом соображая затуманенной хмелем головой, что к чему.
За воротами стояло три фаэтона. В двух разместились чрезвычайно довольные гости, в третий сели Бекмурад-бай и Аманмурад, чтобы проводить семейство полковника до самого дома. Аманмурад был возмущён щедростью брата и недовольно брюзжал:
— Куда столько отвалил! За такую цену любую девушку отдадут из самой благородной текинской семьи. А ты за нищую!
Бекмурад-бай снисходительно похлопал брата по спине. _
— Молод ты ещё в таких делах разбираться! Причём тут девчонка! Я не просто тебе невесту покупаю — я самого начальника уезда в свои руки беру. Понимать надо! Полковник помогать нам станет — все затрат ты с лихвой вернём… Втрое больше вернём!
Спустя два дня Бекмурад-бай зашёл узнать о продвижении своего протеста на решение марыйского суда. Полковник поднялся ему навстречу, крепко пожал руку, усадил в кресло. Достав из папки заявление, помахал им в воздухе, хлопнул Бекмурад-бая по плечу.
— Всё уладится, милейший, не изволь беспокоиться.
— Поскорее бы надо, уважаемый начальник…
— Денька через два можете поздравлять брата а молодой женой!
Переводчика в кабинете не было, но они прекрасно поняли друг друга и расстались взаимно довольными.
Река не осквернится, если из неё лакала собака
Поздно вечером Оразсолтан-эдже сидела в своей кибитке одна, погруженная в безрадостные мысли, как в колючий саман [63] . Послышались шаги. «Не арчин ли Меред? — подумала с внезапно вспыхнувшей надеждой Оразсолтан-эдже. — Может, добрую весточку какую получил?» Но шаги были лёгкие, стремительные, не похожие на грузную походку арчина. Кто бы это мог быть?
63
Саман — мелко изрубленная солома.
Пока Оразсолтан-эдже раздумывала, в кибитку; заглянул… Берды.
Увидев юношу, Оразсолтан-эдже обессиленно опустилась на своё место и всхлипнула: прошедшее с новой силой ожило в её памяти.
Поздоровавшись, Берды встревоженно спросил — он уже видел, что мазанка пуста и в кибитке Узук тоже нет:
— Все ли живы-здоровы?
Оразсолтан-эдже заплакала, громко сморкаясь.
— Опустел наш дом, Берды-джан… Ой, опустел… лишился красы своей!.. Некого мне теперь к груди прижать… улетела горлинка, сынок мой милый!.. Сердце моё сгорело…