Судьба. Книга 1
Шрифт:
Мурад-ага слушал жену, не перебивая. Налитый чай остыл в пиале, но старик не сделал ни одного глотка. Самые худшие опасения его сбывались.
— Говорят, все братья друг друга стоят, — продолжала Оразсолтан-эдже, — все головорезы. Разве могу я отдать свою дочь в такую семью? Пусть они даже баи. Они — для себя баи, а мне их богатство не надо! Говорят конь найдёт свою коновязь, вода — трещину. Они — баи, пусть ищут невест среди равных себе. А мы, бедняки, и дочь свою отдадим за бедняка… Подумать только: старый человек, уже женатый! Нет, это всё равно, что сжечь свою дочь, что ему отдать.
— Тише жена, тише, не кричи! В стене есть мыши, а у мышей — уши.
— Пусть — уши! Пускай все слышат! Что мне бояться? Так ему и скажи: слишком молода наша дочь, чтобы мы сватов принимали. Говорят, что сам Сухан Скупой привёл этого человека к нам, чтоб ему лопнуть. Нет у меня дочери на выданье! Слышишь, — нет! У него самого дочка в девках засиделась — пусть и просватает своему другу — так ему и скажи.
Ошеломлённый известием и бурным натиском жены, Мурад-ага пробормотал:
— Ладно… Я пойду. И скажу, как ты велишь.
— Постой! — спохватилась Оразсолтан-эдже. — Погоди, слышишь? Ты не очень перед Суханом-то… не спорь особенно. Ты человек слабый, он тебя напугать может. Говори спокойно, не горячись. А будет настаивать, не говори ни да, ни нет. Скажи с женой, мол, пойду посоветуюсь, с матерью невесты. Что-нибудь придумаем…
Мурад-ага вернулся быстро.
— Нет дома бая. На базар уехал. Жёнам своим наказал передать, чтобы я его там разыскал. Вот беда ещё! Придётся ехать в город.
— Придётся… чтоб ему лопнуть, — согласилась Оразсолтан-эдже.
— Дай мне тогда пару монет, спешить надо.
— Вот беда, ни копейки в доме нет… Утром хотела попросить, чтобы соли с базара привезли — соль у нас кончилась, — стала искать, ничего не нашла. И занять не смогла ни у кого. Может, ты на базаре у Сухан-бая одолжишь немного?
— Ай, жена, говоришь ты — сама не знаешь что! — досадливо отмахнулся Мурад-ага. — Как можно на бая полагаться? Да и разговор с ним будет не из приятных.
Оразсолтан-эдже неуверенно сказала:
— Что же делать? Может, взять тот кран, что Узук на шее носит?
— Жалко, но возьми, — согласился Мурад-ага. — Может, бог даст, этот кран на счастье пойдёт.
— Узук! Пойди сюда, серна моя! — закричала Оразсолтан-эдже, высунувшись из двери. — Узук, отцу вот на базар ехать надо, а в доме денег ни копейки. Прямо не знаем, что и делать. Ты, доченька, дай нам свой кран. Может, отцу его и не придётся потратить, тогда снова прицепишь.
Оразсолтан было неловко, словно она отнимала корку хлеба у бедняка. Но Узук молча поднесла руку к витой разноцветной нити, на которой были подвешены её небогатые украшения. Большой кран с изображением державшего саблю льва чуждо выглядел среди жёлтых медных листочков и невзрачных кабульских монет. Узук попробовала развязать узел, но тот не поддавался её усилиям, и она с досадой рванула нить подвески…
И заяц иногда кусается
Большая базарная
Мурад-ага проехал через мост и маленькой каплей влился в общий людской поток. Несмотря на то, что они с женой всё обговорили и решили, тревога не покидала старого чабана. И то — ещё ни разу не случалось ему попадать в такое положение, когда нужно перечить баю.
Ишак сначала подозрительно водил ухом, прислушиваясь к бормотанию хозяина, но скоро понял, что к нему это не относится, и с рысцы перешёл на шаг. Вдоль дороги было выщипано всё съедобное, что только можно выщипать- Ишак сердито и шумно выдохнул воздух и пристроился в хвост другому ишаку, на котором ехали старуха и мальчик. Некоторое время он шёл, не отставая ни на шаг. Потом, видимо, сообразил, что глотать чужую пыль ниже его достоинства, однако лень было обгонять, и он, поотстав, пристроился за четырьмя пешеходами, норовя шагать по самой что ни на есть обочине.
Это избавило от неприятности и его и Мурада-ага. Богато одетый всадник на резвом ахал-текинце проскакал мимо. Отпустив посеребрённые поводья и развалясь в седле, он мчался прямо на людей, не остерегая их. Один из пешеходов, сбитый конём, упал. Ишак, на котором ехала старуха шарахнулся в сторону, чуть не сбросив своих наездников. Густое облако пыли, поднятой сумасшедшим всадником, заставило людей чихать и отплёвываться.
Упавший поднялся, отряхиваясь и ругаясь.
— Сильно он вас ушиб? — посочувствовал Мурад-ага.
— Как на коня сел — глаза дома оставил, — сердито отозвался пешеход, выбивая пыль из тельпека. — Есть люди, нет людей — ему всё равно.
— С жиру бесится, — добавил один из попутчиков.
— Понятное дело… Ссади такого с коня — он и двух шагов не пройдёт, заохает, что сапоги жмут. А было время — вприпрыжку босиком бегал.
— Да, всё деньги. Портят они людей. Был человек, а разбогател, глядишь — нет человека. Такому не скажешь: «Аяз-хан, взгляни на свои чарыки», — у него нос в небо направлен, к земле не опускается.
— Аяз-хан [14] знал это и потому чарыки над головой повесил.
— Этому хоть на нос повесь — всё равно не увидит.
Ввязавшись в разговор с попутчиками, Мурад-ага не заметил, как доехал до базара. Он привязал ишака в ближайшем сарае и отправился на розыски Сухана Скупого.
Базар был многолюдным и шумным. Не успел Мурад-ага сделать и семидесяти шагов, как его уже семь раз обступили нищие, хватали за полы халата, протягивали костлявые руки за подаянием. От их жалобных монотонных голосов у чабана кружилась голова и тоскливо сжималось сердце. Но чем, кроме сочувствия, мог помочь им он, сам почти такой же нищий.
14
Аяз-хан — по преданию, бедняк Аяз, став ханом, на видном месте повесил свои старые чарыки, чтобы помнить о прошлом, не забывать про бедных и обездоленных.