Судьба Застолья
Шрифт:
– Хорошо, – допытывался до приятеля Костиков, – издателям твои нетленки не нужны, потому что не формат. А читателю такой не формат – нужен?
– Конечно, нужен, – без раздумий отвечал Акимов. – Нормальный читатель этим гребаным форматом давно пресытился. До блевотины пресытился. Потому и не покупает книжечки в ярких обложечках, на которых звездолеты бороздят внутренности драконов с трансформерами, а космические русалки трахают бессмертных эльфов и ученых троллей…
– И?
– Что – «И»? У издателей своя политика, которую лично я пробивать не собираюсь. Я, слава тебе Господи, не писательским трудом
– Но ты ведь все равно хотел бы…
– Конечно, хотел бы! Кто спорит-то! И тиражи, и слава, и баблище – все в мечтах! Но, знаешь, в чем еще прелесть моего писательского хобби? А в том, что мне самому очень даже нравятся мои нетленки. И когда я стану стареньким, с седою головой и тому подобное, то для собственного великого удовлетворения достану из стола свою собственную рукопись и стану ее читать и наслаждаться историями, которые когда-то придумал…
– И это достойно всяческого восхваления…
– Так же, как и твои пластилиновые композиции…
– Так же, как и мои… эти самые…
– Эмма?
– Сам ты Эмма! Спросонок не разобрал или память отшибло?
– Ой, простите! – Костиков и в самом деле закемарил на лавочке возле памятника Сергею Есенину. Впрочем, как и его приятель Акимов, который теперь усиленно протирал очки.
– Тебя, ведь Ритой зовут? – Серега вспомнил имя одной из трех остановившихся напротив девиц.
– Оп-паньки! Кого я вижу! – вскочил с места водрузивший на нос очки Акимов. – Аллочка, Кесса-критикесса, Ритуля! А мы с Шубой специально к вам на спектакль притащились. Сколько времени-то?
– Есть еще время…
– Гарри! Сколько раз просила не называть меня Кессой!
– Подумаешь! – фыркнула Рита. – Меня – так вообще, с какого-то перепуга, Эммой обозвали.
Нет, ни с какого-то там «перепуга» Шуба назвал эту худышку с миниатюрными чертами лица Эммой. Именно это имя присвоил он одной из незавершенных пластилиновых фигурок из будущей «фашистской» композиции. И копию той, которую Игорь назвал Аллочкой, скульптор тоже слепил, назвав Изольдой. И обидчивую Кессу, которая, как вспомнил Костиков, училась на факультете критики, и которую на самом деле звали Ксения, он тоже слепил и назвал то ли Софьей, то ли Гердой. На самом деле пластилиновые «фашистки» требовали доработки, после чего за каждой и закрепилось бы конкретное имя.
Между тем, в руках у Игоря оказалась недопитая бутылка виски и недоеденная шоколадка, от которых ни одна из прототипов творений Шубы не отказалась. После чего все трое закурили – для этого, собственно, они и выбежали перед началом спектакля на несколько минут на бульвар, ну а выпили, по словам Аллы-Изольды, для храбрости.
В отличие от девушек, Серега с Игорем не курили, а в бутылке осталось на донышке, и если учесть, что им предстояло часа два наслаждаться самодеятельностью, надо было срочно бежать в магазин. Что они и сделали, благо «Елисеевский» гастроном, где всегда можно было «дозаправиться», находился неподалеку.
В гастрономе сразу же и выпили. И Сереге показалось, что напрасно поспешили, надо было бы попозже. Впрочем, кода добрались до территории Литинститута, где посередине садика, весь в зелени стоял памятник Герцену, инженер
Еще вспомнил, когда и как собственно зародилась у него идея создать «фашистскую» композицию. В отношениях с девушками Серега не любил ходить вокруг да около. Если приглянулась особа прекрасного пола, и если с ее стороны в отношении него не было явной антипатии, так зачем время терять! Вот и однокурсницу Акимова, тростиночку-Риту, с какой-то изюминкой в миниатюрных чертах лица, Серега Костиков в первый же день знакомства пригласил в свою холостяцкую квартиру. И все у них складывалось очень даже прекрасно… До тех пор, пока Ритуля, уже полностью раздетая, лежа в его кровати, вдруг возьми да не заяви, что по своим убеждениям является ярой фашисткой.
Прозвучало это так не вовремя, так абсурдно, так вызывающе неправильно, что у Сереги вмиг отрезало всякое желание заняться с тростиночкой любовью, даже дотронуться, даже смотреть на нее не захотелось.
На том свидание и закончилось. Ритуля – то ли возмущенная или озабоченная непониманием нового знакомого ее мировоззрения, то ли злорадствующая убралась восвояси. В голове же скульптора ее образ, что называется, «завис», и пришло время, когда он воссоздал фашистку-тростиночку в пластилине, вот только имя дал другое – Эмма – наверное, тоже благодаря какой-нибудь отложившейся в мыслях ассоциации.
Ну, и зачем он приперся смотреть эту самодеятельность? – задался мыслью Костиков. – Не затем же, чтобы вновь закрутить с Ритулей! Да и еще с кем бы то ни было, не собирался он чего-то там крутить-мутить. Одно дело – выпить с другом, за жизнь поговорить и тому подобное, ну а женщины – совсем другое дело. Да и есть у него женщина. Любимая женщина…
– Ау, Гарри, – поднимаясь с кресла, шепнул он на ухо Акимову. – Я сейчас в туалет, а потом – в Коньково, до хаты. И – все! Даже не вздумай меня ус… усм… удерживать…
Все-таки сто тысяч раз был прав, «сегодняшний обокраденный Шпак» из фильма про сменившего профессию Ивана Васильевича, сказавший Шурику, что, когда пьешь, – закусывать надо. Общенародно-патриархальное утверждение, что очень нежелательно мешать водку с пивом, тоже заслуживало понимания и осознания.
Серега Костиков, только что на нетвердых ногах покинувший стены Литературного института, был целиком и полностью согласен с этими прописными истинами. Сегодня Серега намешал слабые алкогольные напитки с крепкими, но при этом он еще и очень даже неплохо закусывал. Правда, после знатной посиделки в «Хобби», закуской служила всего лишь шоколадка. Зато в «Хобби» он довольно внушительно набил живот, и, возможно, поэтому сейчас, при подходе к метро, вдруг ощутил, что не очень уж и пьяный.