Судьба страха
Шрифт:
На Сто шестнадцатой улице я спрыгнул с поезда и с суровым, безжалостным лицом зашагал к университету.
Я застал мисс Симмонс в ведомственном здании учительского колледжа сидящей за столом в классной комнате. Взгляд у нее был безумным, и мне это не показалось удивительным — ведь как ей, бедняжке, досталось от этого хама Хеллера.
Она сидела без очков, и я отлично знал, что без них она ничего не видит. Очки лежали на столе, и я тайком накрыл их книгой, когда присаживался.
— Я из «Морнинг Пресс», — представился я. — Пришел чтобы взять у вас интервью о том, что думают участники марша протеста
Она, прищурясь, вгляделась в меня и сказала:
— Если они не примут этот проект закона, мы взорвем ООН, и плевать нам на нью-йоркский спецназ. Я возглавляю движение марша протеста и как скажу, так и будет! — Она поискала свои очки, не нашла и добавила: — И вы можете процитировать мои слова.
— Против этого проекта закона действуют черные силы, — сказал я.
— Слышать не желаю никаких выпадов против групп национальных меньшинств, — заявила она. — Гарлемское похоронное общество «Я восстану из мертвых» готово стоять за нас до могилы. — Она пошарила рукой по столу, все еще надеясь отыскать очки. — Не видела ли я вас где-то раньше? Может, в психиатрическом отделении?
— Конечно, видели, — подтвердил я. — Мы товарищи по борьбе. Я ведь в действительности из Организации освобождения Палестины. «Морнинг Пресс» — это просто мое прикрытие как агента.
— Тогда мы можем говорить откровенно, — сказала мисс Симмонс. — Нельзя допустить термоядерной бомбежки, даже если ради этого нам придется взорвать весь мир. Не встречала ли я вас на занятиях по психологии в тринадцатой аудитории?
— Конечно, встречали, — подтвердил я снова. — Я сидел сразу же за вами и все время подбадривал вас.
— Тогда вас зовут Трогэпл, — сказала она. — Я всегда помню своих однокашников.
— Верно, — сказал я.
Она похлопывала по столу руками, снова пытаясь отыскать свои очки, и я решил, что мне лучше отвлечь ее внимание.
— А что вы здесь преподаете? — спросил я, делая вид, что указываю на книгу, но на самом деле передвигая ее к себе так, чтобы очки упали со стола мне в руку.
— Профессиональное поведение выпускников, — отвечала она. — Эти молодые учителя идут преподавать в средние школы и портят все дело. Поэтому мы заранее учим их быть спокойными и невозмутимыми и контролировать свои эмоции. «Пожалеешь ребенка — испортишь розгу» — это в наше время совсем не практикуется. На истерическое поведение учительницы смотрят с осуждением, даже если она обнаруживает банку с червями в своей сумочке. Куда же я подевала очки, чтоб им провалиться?! Вы нигде не видите моих очков, Трогэпл?
— Нет, — отвечал я, и это соответствовало истине, ибо теперь они уже находились у меня в кармане. — Но вернемся к выступающим против ядерного вооружения: каково будет ваше заявление, если тот ооновский билль не будет утвержден на Совете Безопасности?
Я отшатнулся, потому что Симмонс вскочила и пошла грохать кулаком по столу. Она рвала и метала, матерясь такими словами, которых я даже и не слышал-то никогда.
— И можете меня процитировать! — прокричала она наконец и плюхнулась на стул, совсем измотанная. — Но, разумеется, это просто немыслимо, чтоб они его не утвердили. Женщины всего мира собственными ногтями разорвут их на мелкие кусочки, да еще при этом будут хохотать!
Мне
— Как я понимаю, вы также преподаете курс «Восхищение природой», иначе — природоведение.
Пламя забушевало еще сильнее.
— Трогэпл, было когда-то время, когда я получала наслаждение от этих коротких воскресных прогулок в лесу. Я могла весело болтать с кроликами и улыбаться нарциссам. Но в прошлом году, Трогэпл, случилась ужасная вещь. Она изменила мою жизнь!
— Расскажите, — попросил я.
— Трогэпл, вся беда в том, что в груди у меня бьется доброе материнское сердце. Именно поэтому я взяла в свою группу этот отвратительный, самый порочный, самый ужасный образец зловредной фауны, когда-либо придуманной дьяволом… — Нервы ее сдавали, губы подергивались, обнажая сжатые зубы, дыхание учащалось.
— Понимаю, — сказал я мягко. — Физик-ядерщик по имени Уистер.
Она соскочила с места и, хватая стулья студентов, нагромоздила из них высокую башню. Живо вскарабкавшись на ее вершину, она уселась там, покачиваясь и подслеповато озираясь по сторонам.
— Его здесь нет, — сказал я, желая ее успокоить.
— И слава Богу! — вскричала она.
В дверях с открытыми ртами стояли двое студентов, очевидно, дожидавшиеся начала лекции.
— Как я понимаю, — сказал я, — вам он несимпатичен.
Она завизжала так, что ушам стало больно.
Этим двум студентам, наверное, показалось, что я ее допекаю. Один из них убежал, а другой, мускулистый юнец, просто стоял и угрожающе смотрел на меня.
Мисс Симмонс, очевидно, совсем выдохшись, умолкла. У дверей стали собираться студенты. Первый что-то тихо говорил другим и указывал сперва на меня, потом на мисс Симмонс, сидящую прямо под потолком на качающейся башне из стульев.
— Мисс Симмонс, — обратился я к потолку, — прошу вас, продолжим беседу. К нам в редакцию поступили неоспоримые факты, свидетельствующие о том, что существует могущественная, как слон, как мамонт, политическая клика, стремящаяся тайно нанести поражение этому ооновскому законопроекту, и главный редактор направил меня к вам, чтобы услышать ваше мнение.
Она смотрела на меня из-под потолка, и, наверное, я казался ей бесцветным расплывчатым пятном. Я добился ее внимания, поэтому продолжал. После той первоначальной вспышки я все уже обдумал и теперь точно знал, что сказать.
— Я уверен, вы прекрасно понимаете, что кое-какие партии ценой своей жизни готовы помешать принятию этого проекта.
Башня из стульев дрогнула. Мисс Симмонс подслеповато таращилась на меня, готовая в любую секунду закричать опять. А я все говорил:
— Работая день и ночь, вкалывая как раб, выползая из всех щелей, словно подлая змея, молясь на черных мессах и завербовывая новых единомышленников, действуя исподтишка, с хитростью, на какую способен только он, этот человек стремится развратить делегатов с помощью женщин и наркотиков, шантажа и угроз и так загубить этот законопроект, чтобы ему уже никогда не поднять головы.