Судьба разведчика
Шрифт:
И все же Ромашкин не чувствовал предсмертного холода в груди. Верил: и на этот раз останется жив.
Он не ошибся. Выручил его танкист Угольков.
Четыре пушечных выстрела почти залпом грохнули с опушки леса, и оба немецких танка окутались дымом. Один сразу же запылал ярким огнем, другой испускал ядовито-желтый дым.
— Вовремя, братцы! — вздохнул с облегчением Ромашкин.
Но вскоре и оттуда, где прежде сидели автоматчики Щеголева, полезли немецкие танки. Одновременно группа фашистов перешла реку по льду, неожиданно
Стреляя в упор по фашистам, Ромашкин не забывал и о корреспонденте, старался прикрыть его огнем. Но тот и сам не растерялся, смешно вытягивая руку, стрелял из пистолета, будто в тире, как его учили где-то в тылу. И попадал! Гитлеровцы падали перед ним, Ромашкин это видел.
Нападение отбили, но Василий понимал, что долго не продержаться. Зло крикнул на Жука:
— Ну, где же батальон, в конце концов? Радист виновато опустил глаза, стал вызывать:
— "Сердолик", «Сердолик», я — «Репа»…
Патроны были на исходе. Ромашкин приказал собрать автоматы и магазины перебитых на этом берегу гитлеровцев.
— Здорово мы их! — радостно сказал Птицын.
По его счастливым глазам Ромашкин понял: Птицын никогда ещё не видел врагов в бою так близко. Пленных, конечно, встречал, разговаривал с ними, а вот так, лицом к лицу, в рукопашной, не приходилось.
Вдруг Птицын ойкнул, выронил пистолет и, согнувшись, упал на дно окопа. Ромашкин и Пролеткин бросились к нему. Подняли, помогли сесть.
— Ну, все. В живот. Это смертельно, — сказал сдавленно Птицын.
— Погоди, разберемся, — пытался успокоить Ромашкин, разрезая ножом гимнастерку. Он убедился—действительно, пуля вошла чуть выше пупка. «Да, не жилец, — горестно подумал Ромашкин. — В расположении своих войск хирурги ещё могли бы спасти…»
Ромашкину было жаль капитана, который и смерть встречал спокойно, с достоинством. Настоящим парнем оказался в бою! Даже в рукопашной, где теряются опытные вояки, вел себя прекрасно. Как же ему помочь?
Птицын печально смотрел на Ромашкина снизу вверх и напоминал святого, какими рисуют их на иконах. Он ждал, как приговора, что скажет Ромашкин. И Василий все же нашел возможность его выручить даже в таком безвыходном положении.
Перевязав рану, он достал плащ-палатку, расстелил на дне траншеи, велел:
— Ложись.
Птицын, закусив губы, повалился на бок. Он лежал, скорчась, и тихо стонал.
— Бери, Иван, и ты, Шовкопляс, понесем к танкам. Остальные, прикройте нас огнем! — приказал Ромашкин.
Прячась за сгоревшей на мосту машиной, а потом за подбитым танком, разведчики с раненым прошмыгнули к лесу, туда, откуда стреляли танки Уголькова. Он весело встретил их, но, увидав окровавленного капитана, воскликнул:
— Эх ты! Надо же…
— Давай машину с лучшим механиком-водителем, посади туда капитана — и на предельной скорости назад, к своим. Капитан ждать не
— Сделаем, раз надо, — угрюмо сказал танкист.
— Ну, будь здоров, капитан, поправляйся. Извини, что так получилось.
— Разве вы виноваты, — тихо произнес Птицын.
— Лучше бы не ходил с нами. Ну ладно, крепись. А ты, Угольков, правильно понял обстановку. Спасибо тебе, выручил нас. Смотри только, чтобы тебя не обошли.
— Я круговую оборону организовал, — весело сказал Угольков.
— Давай-ка поддержи нас на обратном пути, — попросил Ромашкин.
— Есть поддержать, — отозвался ротный. — А ну, хлопцы, взять на прицел фрицев, чтобы ни одна падла не посмела в старшого стрелять!
Разведчики вернулись к мосту. Танк с закрытыми люками осторожно уходил вдоль опушки.
Настал вечер, серый, сырой, знобкий. Едкий туман, как дым, пощипывал глаза, мешал дышать. Разведчики в траншеях продрогли, шинели отяжелели от влаги, сапоги раскисли в жидком месиве.
— Ну и зима у них, — скрипел Голощапов, — язви их в душу! Наши морозы не нравились, а сами чего организовали? Это же не зима, чистое издевательство над военными людьми.
Ромашкин ощущал и озноб, и какой-то внутренний жар. «Не заболеть бы. В мирное время в такой слякоти давно бы уже все простудились. К тому же без горячей еды, без отдыха вторые сутки. Если к ночи батальон не подоспеет, фрицы нас дожмут…»
В полку тоже понимали положение разведчиков. То Колокольцев, то Линтварев, то сам Караваев по радио подбадривали:
— Скоро придем! Держитесь!..
Справа, а потом и слева от разведчиков разгорался большой настоящий бой. Должно быть, там соседние дивизии вышли к реке. «Что-то наши сегодня оплошали, — думал Ромашкин, — отстают от других. Григория Куржакова, и то нет. Уж не ранен ли? Да, ночью нас могут смять…»
Гитлеровцы действительно хотели уничтожить разведотряд с наступлением темноты, когда русские не смогут вести прицельный огонь. Но и Ромашкин, поняв их намерения, подготовил сюрприз. Он перевел танки Уголькова к себе через мост, и, едва фашисты полезли, танкисты встретили их огнем из пушек и пулемётов.
Поздно ночью избитый, истерзанный батальон подошел наконец к разведчикам.
— Где Куржаков? — спросил Ромашкин незнакомого младшего лейтенанта.
— Комбат ранен. Там такое было! — вяло махнул рукой младший лейтенант и побежал за своими солдатами, которые, пригибаясь, шли к дотам Инстербургского укрепрайона.
Увидев этого незнакомого офицера из своего полка, Василий почувствовал, что у него подгибаются ноги. Тело сделалось мягким и непослушным, будто кости стали резиновыми. Неодолимая, вязкая усталость, как пуховое одеяло, накрыла Ромашкина с головой. Он положил горячий лоб на скрещенные руки привалился к липкой стене окопа и стал падать куда-то ещё ниже этой траншеи, в какую-то теплую черную яму.