Судьба ополченца
Шрифт:
Особенно трудно давались нам стихи для плакатов, это в нашей деятельности было, пожалуй, самым трудным. Нам ничего не стоило найти тему и нарисовать плакат или листовку, а когда дело доходило до стихов, начинались наши мучения, мы ходили как потерянные, бормоча слова и подбирая рифмы, — но, к нашему удивлению и унынию, рифмовались всё неприличные слова. Зато уж если стихи получались, знали их не только партизаны и население, но и полицаи. Бывало, куда ни пойдешь, а наши стихи все знают и декламируют. Зажигается свет в лепельском кинотеатре, а на стенах уже висят плакаты со стихами, больно бьющими фашистов, и, пока их сорвут, люди уже запомнят
На комендатуре в Лепеле висел портрет Гитлера под стеклом. Такой же портрет, только состоящий из висельников и трупов, мы сделали с Колей Гутиевым, и наши разведчики ночью заменили на крыше немецкой комендатуры их портрет своим. Три дня эта карикатура висела, а внизу стоял часовой. Затем все больше людей стало приходить на него смотреть. Обнаружили немцы подмену. Каково было их негодование! А наши люди все больше верили в нас: вот, партизаны даже Гитлера им подменили, и это в центре города — и устеречь они не смогли!
На дорогах прикрепляли к столбам карикатуры на Гитлера с белыми ниточками, тянущимися к земле, и немцы, боясь, что минировано, не смели подойти, а отчаявшись, расстреливали своего фюрера.
В дальнейшем я делал плакаты эпизодически, так как был занят картинами, а Николай Гутиев занялся плакатами, листовками, оформлением газеты, резал он плакаты на линолеуме, давая большие тиражи.
В нашу землянку всегда много приходило людей, начиная от комбрига и комиссара, кончая рядовыми бойцами, — все старались побыть и посмотреть, что художники делают.
У землянки штаба собирался отряд, в эти октябрьские дни первая большая группа, десять человек, направлялась командованием бригады для подрыва железной дороги. Поведут группу командир взвода разведки Никифор Журко и разведчик Василий Витко.
С группой рвался уйти на задание и Федя Мощов, наш молодой партизан, совсем мальчик, но его не брали, я видел, как у него дрожат губы от обиды, и, чтобы отвлечь, повел в нашу землянку, решил сфотографировать, у меня был фотоаппарат «Контакс», взятый у немцев. Нас догнал Вася Витко и, узнав о фотографировании, сказал, что так не годится сниматься. Вернулись они с Федей при полном параде, а Витко — еще и с трофейным пулеметом, и я сфотографировал их вместе, затем одного Федора, а потом мы пошли и сфотографировали всю группу подрывников, уходивших на операцию. Витко тут встал с велосипедом, к велосипеду у него прикомстролена толовая мина с надписью: «Рейхстаг. Адольфу Гитлеру».
На фотографии Федя получился хорошо, но видно, что лицо у него грустное, заплаканное.
Феде было тринадцать лет. Его отца, партизана, решили схватить полицаи и оставили засаду в доме Мощовых, сказав: «Все равно придет волк к волчонку». Мать Феди напекла маковников, усыпила сторожей, и ей с сыном удалось ночью, через окно убежать в лес. И стал Федя партизаном, разведчиком — хорошим, умным разведчиком.
Конечно, все опекали и старались обмундировать Федю, и гимнастерку пригнали, и галифе подшили, сапоги нашли по ноге. Вася Витко обрезал ему приклад на немецкой винтовке, чтобы полегче было носить. На сохранившемся снимке патронташ у Феди тоже немецкий, с немецкими патронами, у пояса — граната «РГД», это Витко ему свою дал, для полноты образа.
Глава шестнадцатая. Ноябрь 1942
Рейд на железную дорогу. — О пушке, Карабань ведет
Осенью я участвовал в большой экспедиции на границу Западной Белоруссии, первый раз бригада имела на вооружении пушку, орудие 45-мм, с ним-то и отправились в морозный ноябрьский день на железную дорогу. Да, о пушке этой хотелось бы написать несколько слов.
В конце октября группа партизан ходила за боеприпасами в бывший Полоцкий укрепрайон, там было много дотов, хотя и взорванных немцами, но в них можно найти было патроны, стволы от сгоревших винтовок и другие ценные вещи. Руководил группой Михаил Карабань. Подъехали они к железнодорожному полотну, выслали вперед разведку. Видят разведчики, немец на часах. Подкрались сзади, схватили и обезоружили, привели к комиссару. Миша поговорил с ним, то есть высказал комиссар, что «Гитлер — капут», а немец сказал, что он «арбайтер», рабочий. Миша и решил, что пропагандистская работа проведена, и подумал: а что, если взять да и отпустить его, чтобы немцы не думали, будто партизаны такие звери, что сразу убивают. Миша объяснил это немцу как мог, на руках, и толкнул его: иди, мол, ты свободен. А тот не идет, лопочет что-то, боится, думает, стрелять будут в спину. Наконец отошел метров на сорок, постоял, наши уже стали линию переходить. Вдруг он назад бежит:
— Камрад, камрад! Официр капут! — И рукой показывает, приставляя ее к виску, как пистолет. — Капут никс! — на винтовку показывает. — Никс! — на гранату: нельзя, мол, ему в свою часть возвращаться без оружия, расстреляет его офицер.
Подумал Миша, что ж теперь делать, и решил отдать винтовку и патронташ, но без патронов; отдал и гранату, как ни трудно было расставаться с оружием. И пошла наша группа искать боеприпасы. Найти удалось не только патроны, но и орудие 45-мм с частью амбразуры; видно, было оно вмонтировано в дот и при взрыве его вырвало вместе с чугунной плитой укрепления.
Положили ствол на телегу, возвращаются. А их уже заметили немец-часовой со своим камрадом. Смотрят партизаны, они шпалы запасные носить начали и класть между рельсами, чтобы удобнее было нашим переехать путь. Отбежали затем в сторону, пока партизаны переезжали, потом помахали им в дорогу и принялись шпалы на место убирать. После этого смеялись партизаны, что Карабаню теперь воевать не страшно: «Заимел Мишка камрадов у фрицев!»
На орудие нашлись мастера. Вместо станины приделали для упора рельсы, поставили ствол на колеса от телеги. И вот везли теперь орудие бить прямой наводкой по паровозу.
Первый день рейда, когда шли на Кубличи, был ясный, солнечный, по дороге я подсаживался на санки и рисовал движущуюся колонну; рисовал и на привалах, все сразу окружали меня, сыпались замечания по поводу рисунка и позирующего:
— Вы подывиться, ицо с чоловиком робиться, его рисують, так вин никого не бачить!
— Уж похож, як живой!
— Та не рисуйте его, он позавчера от фрицев тикав!..
Застенчиво подходит позирующий и смотрит на свой портрет.
После Кублич перешли старую границу. Стояли столбы полосатые, наши — с гербами и польские — с орлами. На меня сильное впечатление произвела граница, здесь когда-то ходили часовые, выслеживали диверсантов…