Судьба чемпиона
Шрифт:
— Ладно, ладно, адвокат несчастный. Присылай ко мне своего Грачёва.
Костю приставили к Александру на сборку. В перерыве на обед Саша спросил у Грачёва:
— Где жить будешь? Может, в общежитие пойдёшь? Направление достану.
— Домой буду ездить, в Комарово.
Непросто проходил Грачёв через отдел кадров; как увидели отметку в трудовой книжке, на дыбы встали: пьяницу и на искусственную почку! Там же ювелирная работа! А у него, поди, руки дрожат!
Не удалось, как хотела Вера Михайловна, скрыть от рабочих цеха эту чёрную метину в биографии Грачёва.
Мастера, встретив Веру Михайловну, шутили:
— Переоценка ценностей происходит? И нам, что ли, послаблений ожидать?
— Ну, нет, пьяниц в цехе не потерплю. А этот... Он вроде бы перестал. Сына послушалась. А-а...— И Вера Михайловна махнула рукой.
До конца и теперь не верила Грачёву. В рабочей среде крепко держалось мнение: если уж пьёт, то пьёт. И хотя редкий рабочий в праздник или в застолье отстранит руку с протянутой к нему рюмкой, но пьяниц — презирают. Он и работник плохой — голова болит,— а в другой раз и совсем прогуляет. Хочешь за такого подставлять спину — мирись, а не хочешь — держись от него подальше.
В конце каждого месяца на участке искусственной почки обыкновенно выдаются дни бестолковой суеты и горячки. Мастер то и дело торопит слесарей:
— Братцы, не подкачайте. Шесть аппаратов нынче требуют.
Больше всего стоял над душой Саши, занятого доводкой особо точных механизмов.
— Дадим шесть аппаратов, обещал Саша.— Вчера давали и нынче дадим, куда они денутся.
— Вдруг осечка выйдет,— беспокоится мастер,— вместо шести, да пять предъявим на сдачу. Беда будет.
В цехе — три сборочных площадки; они только так называются — сборочные, на самом-то деле тут происходит доводка — отладка и первая контрольная проверка.
На двух площадках по три слесаря, на одной — первой по счёту — долгое время один Саша трудился. Это потому, что Саша каким-то особенным образом умел один сделать ту же работу, что на других площадках двое выполняли. Факт этот известен всему заводу, и даже в Министерстве на коллегии о нём заводили речь. А всё дело в том, что Александр такой своей прытью затрагивал святая святых: нормы, расценки и заработную плату. Поначалу на мать пеняли: дескать, матушка — начальник цеха, вот сынок-то и резвится. На защиту репутации Веры Михайловны и чести молодого рабочего вступились комсомольцы цеха. Потребовали комиссию. И вот с других заводов пришли нормировщики, хронометристы. И так проверяют, и этак — делает двойную норму Александр — и всё тут! Комиссия применила хитрую уловку: аппарат, пущенный на третью площадку, на ходу переключила на первую. А тот, что к Александру шёл — на третью пустили. И тут Мартынов не оплошал. Там трое за два часа аппарат отладили, он один — за два часа тридцать минут. И этот его аппарат на стенде технического контроля получил высший балл.
Заработанное — отдайте. И Александр из года в год — особенно, в последнее время — за двоих получал. И никто не укорял его родством с начальником цеха. А однажды приехал корреспондент из Москвы. На площадке Александра собрались рабочие. Корреспондент у одного парня спрашивает: «Ну
Когда к Александру Грачёва приставили, кое-кто заговорил: «Сядет его зарплата — на двоих делить придётся...» Другие, что поумнее, замечали: «Посмотрим, время покажет».
И, казалось, скептики были правы: в первые месяцы первая площадка представляла к сдаче по два аппарата. Та же зарплата теперь делилась на двоих. Грачёв хоть и старался, большую аккуратность и сметку в работе проявлял, но выработка держалась стойко: два аппарата в день. Хорошие были аппараты, высокий получали балл, но... два изделия. Не больше.
Удивлялись рабочие терпению Александра: зачем такой помощник, если толку от него нет. В месткоме предлагали разделить наряд: Мартынову платить по высокому разряду, Грачёву — по низкому. «Нет! — возражал Александр.— Будем работать, как все — на один наряд».
Вера Михайловна редко заходила на площадку к сыну, меркантильных разговоров с ним и дома не заводила.
Молчал и Грачёв. И старался работать лучше. И самое заветное желание у него было: дать три аппарата в смену. Три аппарата. Хотя бы три... для начала.
В конце смены обыкновенно по участку идёт начальник цеха. Молчит начальник, а на душе всё та же тревога, что и у мастера. Надо бы к сыну подойти — не подходит. Знает: Александр стороннего глаза во время работы не любит.
В другой раз спросит у мастера:
— Как там у Мартынова? Не даст три аппарата?
— Молчит ваш Мартынов. До смены час остался, а у него второй только на доводке. И этот... подручный его, Грачёв. Я уж и к нему подступался — тоже молчит, как воды в рот набрал.
— Ну, а как он, Грачёв-то, ничего работает?
— Саша им доволен.
— Ну, ну, и слава Богу,— скажет Вера Михайловна.— А над душой у них не стой. Не любит Александр.
Вера Михайловна эти слова произносила с гордостью.
Точнейшие детали, требующие ручной доводки, одна за другой становятся на место, аппарат тихо зашелестел внутренней механикой, прогоняется под нагрузкой. Минута, другая... И выключается. Александр подаёт его на площадку готовой продукции. Не ставит клейма, не пишет бумаг,— и мастер, и начальник цеха знают: никаких проверок тут не нужно. Их собрал и выверил мастер-золотые руки, человек, никогда и никого не подводивший.
Грачёв трудился молча, сосредоточенно — так он, наверное, боксировал в пору молодости. И детали, хотя они очень маленькие, ловко перебирает пальцами.
К ним часто подходят любопытные. Грачёв всем нравится: здоров, красив и будто бы умный. Но главное — со всеми вежлив, к каждому со вниманием, с почтением.
День сегодняшний выдался из труднейших; думал Александр, не сдюжат, оставят второй аппарат на завтра. Но нет, вот они, беленькие, чистенькие, готовые служить людям, спасать им жизнь в минуты тяжких испытаний.