Суд волков
Шрифт:
Она с досадой отложила книгу. Неужели это о ней? Разве она разрушила их связь или он сам это сделал, ударившись в бегство из-за соучастия в преступлении? Разве отказывалась она выслушивать его мольбы? Разве не он влюбился в другую женщину? И зачем, спрашивается, он вновь явился к ней? В этом человеке все было ложью. Зачем, черт возьми, написал он эти стихи? Чтобы разжалобить читателей?
Приступ ужасного кашля разорвал утреннюю тишину. Ее сыновья прекратили игру; она взглянула на них – оба смотрели в сторону изгороди, которая была от нее совсем близко. Она подняла глаза и увидела лицо человека, чей взор был
Она испустила крик.
Лицо было совершенно истощенным, а голова походила на череп, вознесенный над изгородью, словно зловещий призрак на ярком солнце.
Ей было знакомо это лицо. Эти выступающие скулы. Темные глаза, некогда с поволокой, губы, некогда столь сочные…
Она застыла от ужаса, узнав этого человека. Его взгляд был прикован к книге. Затем он перевел взор на детей. Она снова закричала. Кормилица бросилась к ней.
Призрак издал сдавленный возглас, затем исчез. Сквозь ветви изгороди Жанна увидела, что он упал. И побежала к калитке.
Франсуа де Монкорбье лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами. Умер? Она смотрела на него. Что он увидел? Ее или Ад? По его телу пробежала судорога. Тощая рука со скрюченными пальцами скребла землю. Из углов приоткрытого рта потекли струйки крови.
Подавив ужас и отвращение, Жанна склонилась над ним. Он был мертв. Но отчего он умер? От чумы? Здесь? Неужели чума настигла ее в Анжере? К ней подбежали Франсуа, Деодат и кормилица. Она велела им вернуться в дом и сама направилась туда.
– Зовите приставов! – крикнула она. – Возможно, он умер от чумы.
Кормилица испуганно вскрикивала.
Призрак черной смерти, казалось, не испугал Франсуа де Бовуа. Подойдя ближе, он долго смотрел на человека, лежавшего на земле: неужели заметил сходство? Затем вернулся в сад. Жанна стояла на крыльце. Он поднял глаза на мать, удивленный смятением, в которое повергла ее смерть несчастного бродяги. Во взгляде его был вопрос. Но для признаний время еще не наступило. Она должна была защитить своего сына. И потому не произнесла ни слова. Слуга побежал за приставами; его жена приготовила настой из ромашки.
– Почему вы так подавлены, матушка?
– Чума… – нашлась она.
Жозеф спустился со второго этажа. Кормилица и Франсуа рассказали ему о случившемся. Он не задал им ни единого вопроса.
Появились приставы с двухколесной тачкой. Соседи переполошились. Франсуа и Жозеф видели, как они толпятся за изгородью. Приставы спустили с мертвеца штаны в поисках бубонов, которых не оказалось. Они обнажили тощие бедра и член, окруженный завитками волос. Это было ужасное, оскорбительное зрелище. Затем ощупали подмышки и покачали головой.
– Это не чума, – сказали они.
– Это не чума! – крикнул Жозеф Жанне, стоявшей у окна. Приставы уложили труп на тачку и увезли, чтобы похоронить в общей могиле.
Этот нищий, как узнали они вечером из уст чиновника городской управы, который пришел расспросить Жозефа об обстоятельствах случившегося, уже несколько лет бродил по Анжеру. Он называл себя Франсуа Вийон. Много раз стражники отгоняли его от дворца Рене Анжуйского и насмехались над ним, потому что он уверял, будто знаком с королем, был принят при дворе и входил в кружок близких к Карлу Орлеанскому людей. Нет, умер он не от чумы. Бедняга давно находился в
39
Последние годы жизни Франсуа Вийона неизвестны. После того как в 1463 году он был приговорен парламентом к смертной казни, замененной затем десятилетним изгнанием, его следы теряются. Согласно некоторым свидетельствам, он был болен – скорее всего, туберкулезом. Возможно, он решил искать убежища в местах с благоприятным климатом, таких как Анжер. (Прим. автора.)
Взгляд темных глаз Жозефа устремился на Жанну, которая сидела с полуприкрытыми веками в кресле у камина, невзирая на жару. Он сел рядом с ней и сказал, что Франсуа, Де-одат и кормилица ждут ее к ужину.
Она взяла его за руку, словно пытаясь обрести в нем силы.
– Это отец Франсуа, – прошептала она. – Это действительно Франсуа Вийон.
На следующий день Жозеф посетил городскую управу, а потом церковь, чтобы обеспечить несчастному христианское погребение. Он объяснил, что баронесса де л'Эстуаль знала этого человека в Париже: тот был воспитателем ее сына и звался действительно Франсуа Вийон, хотя настоящее его имя – Франсуа де Монкорбье.
Однажды государь, повстречав мудреца, спросил его:
– Какие советы мог бы дать мудрец государю?
– Если мудрец осмелится на это, он перестанет быть мудрецом и будет безумцем.
– Почему?
– Потому что если государь не последует советам и затем раскается в этом, он рассердится на мудреца. Если же последует и будет доволен, все равно рассердится на того, кто диктовал ему, как себя вести.
Но государь обещал, что не станет сердиться на мудреца ни в том, ни в другом случае, и попросил все же давать ему те советы, которые мудрец сочтет полезными.
Так начиналось сочинение, которое Жозеф де л'Эстуаль решил написать по просьбе короля Рене.
Жозеф дал его почитать Жанне, и та одобрила. Следующие максимы выглядели так:
Мудрость для государя начинается с того, что он принимает один закон: хотя ему нет равных в королевстве, он всего лишь такой же смертный, как другие, в сообществе государей. Итак, вынужден он нести двойной груз и использовать две меры, ибо не может всегда следовать законам, наложенным им же на подданных ради сохранения мира в королевстве. Следовательно, в нем живут постоянно два человека: владыка подданных и равный среди равных.
В мирном королевстве мудрецам следует вступать в спор тайно и в присутствии государя. В самом деле, если начнут они спор публично, их мысли приведут к появлению других мыслей, и так до бесконечности. Но редко случается, чтобы одна мысль не входила в противоречие с другой и не вызывала сомнений. А сомнения иного рода могли бы даже подвергнуть опасности власть государя.
Аристотель замечает, что люди желают не столько знать, сколько верить, ибо потребность в вере сильнее, чем потребность в понимании. Итак, мудрость государя состоит в Г том, чтобы убедить народ: он прав, веруя в то, что угодно государю, и не прав, веруя в неприятное ему.