Суд идет
Шрифт:
— Пойдем, Васек! — услышал Чобот за своей спиной и вздрогнул.
В руках Сашка держал все ту же картину. По лицу его Чобот понял, что случилось что-то неладное.
— Ай не пондравилось, дядя Саша? — огорченно спросил Васька.
— Пойдем, Чобот, домой, а то сейчас дождик сильный начнется.
Домой Сашка возвращался задами. Боязливо озираясь по сторонам, он молил бога только об одном: поменьше бы людей видели его картину. Прибавляя шагу, он слышал, как за спиной его, поскальзываясь на мокром солончаке, семенил босой Чобот.
Всю дорогу оба молчали.
Портрет Сашка поставил в чулан так, чтоб никто не слышал. Домой заходить сразу не решился: не знал, что сказать матери, когда та спросит, сколько дали денег за картину.
Сашка примостился под навесом, свернул дрожащими пальцами папироску и закурил.
Тут же, рядом, сидел на чурбаке и Чобот. Всей своей незамысловатой душой он понимал, что с картиной стряслась какая-то беда, а какая — никак не мог понять. Он по-собачьи преданно смотрел на Сашку и время от времени шмыгал носом.
— Так вот что, Чобот, начальство сказало, что нет в картине пуклости. Понимаешь — пуклости нету. Плохо мы с тобой над ней поработали.
Васька зашмыгал носом, забегал раскосыми глазами и хрипловато прогудел:
— Я знаю, кто подгадил, это он!
— Кто?
— Учитель. Очкарик…
— Почему ты так думаешь?
— Это он все замечает. Он и про пуклость им сказал. Я его знаю. Он нашу Нюрку заездил.
Нюрка была старшая сестра Чобота, училась в шестом классе.
— Чего же он ее заездил?
— Все на дробях, у ней никак с ответом в задачнике не сходится.
— От матери влетает ей?
— А то думаешь нет? Каждую неделю приходит жалиться. Он у нее классный руководитель. Тятька уже сколько раз отхаживал ее ремнем.
— Ну и как, помогает?
— Все равно дробя с ответом не сходятся. Рихметика не дается.
В этот вечер Васька Чобот почти полдня пролежал в засаде у своего плетня. Лежал до тех пор, пока наконец не подбил палкой молодого петушка учителя.
XI
О случае в райкоме Сашка не сказал никому. Ходил нелюдимый, то и дело вздыхал. По ночам вставал курить, чего за ним мать раньше никогда не замечала. На третий день он все-таки решил поделиться горем своим с Дмитрием. Тот сидел в горенке за столом и что-то писал. Сашка подошел к нему тихо, неслышно ступая на носки. Из-за спины он случайно прочитал: «Здравствуй, милая Оля!»
— Мне нужно с тобой поговорить.
Дмитрий закрыл письмо листом бумаги и, плюнув на оселок, принялся точить бритву.
— Разъясни мне, как юрист, имеют право они судить меня или нет?
— За что?
Сашка подробно рассказал о своем посещении райкома и о разговоре с Кирбаем.
— Где сейчас портрет? — не поднимая головы, спросил Дмитрий.
— Стоит в чулане.
— Что ты с ним думаешь делать?
Сашка робко пожал плечами.
— Ума не приложу! Рвать
— Повесь дома.
— А не попадет?
— За что?
— Ведь к нам ходят люди, дойдет до Кирбая, что портрет висит, возьмет да и припишет что-нибудь.
Направляя на широком отцовском ремне бритву, Дмитрий сказал:
— Тебя попугали. Ничего за это не будет. А вообще-то, конечно, чтобы рисовать портреты для общественных мест, нужно быть художником. Но это уже другая сторона дела.
После разговора с Дмитрием у Сашки отлегло на сердце. Он сразу повеселел, бодро заходил по избе, бросился в чулан и принес портрет. Освободив лучший угол горенки, где рядками висели фотографии, он пристроил его на самом видном месте и позвал со двора мать.
— Ну, как? — спросил он ее.
— Хорошо… Даже жалко в клуб отдавать.
— А я его никому и не отдам. Пусть висит дома.
Мать поверила Сашке и согласилась с ним: пусть пока повисит дома.
На работу Сашка ушел повеселевший. Попавшийся ему у калитки Васька Чобот тоже заметил перемену в его настроении.
— Все в порядке, Чобот! Картина висит.
— Что, пуклость приделал? — спросил он, кося одним глазом куда-то на огород.
— Конечно! — Сашка дружески потрепал Чобота по шее и направился танцующей походкой вниз по улице.
Старший Шадрин смотрел вслед Сашке и думал: «Весь в отца, даже походка и та отцовская!»
Дмитрий вышел в огород. Мать и Иринка пололи картошку. Дмитрий принялся им помогать, но, вспомнив наказ доктора — избегать низких наклонов, — взялся за ремонт изгороди. С непривычки пальцы рук дрожали. Это он заметил, когда сел отдохнуть у канавы. И снова мучительно захотелось курить. Лег на спину, заложил под голову руки. В небе плыли хлопья облаков. То они походили на профили человеческих голов, то, расплываясь, образовывали контуры различных предметов. Вот это облако чем-то неуловимым напоминало Ольгу, потом оно расплылось, образовав нечеткий силуэт двугорбого верблюда. Дмитрию стало весело от такой метаморфозы. «Обязательно напишу ей завтра об этом, — подумал он, и взгляд его случайно упал на божью коровку, которая ползла по указательному пальцу. Дмитрий принялся следить за ее движениями. Вот она выползла к ногтю, обогнула его и поползла по ладони. «Глупая, ну чего ты ищешь, чего тебе надо, куда ты тычешься? — С этой мыслью он легонько прижал насекомое мизинцем и, видя, что оно не ищет защиты, когда снова отнял мизинец, подумал: Если бы тебе хитрость клопа да прыть блохи, разве ты была бы такой Машей-растеряшей».
Окликнула мать.
— Митя, к тебе гости!
Дмитрий поднял голову и увидел: навстречу ему по стежке шел пожилой мужчина в начищенных яловых сапогах. Несмотря на жару, одет он был в черный суконный пиджак. Не сразу Шадрин узнал в госте Филиппка Блинкова. Только большая родинка на правой щеке, иссеченной морщинами, помогла ему вспомнить, как лет десять назад, еще до войны, он задумывался: отчего у Филиппка на щеке выросла такая большая бородавка, похожая на жухлый старый желудь, с которого слетела кожура?