Суд Эрлика
Шрифт:
И что только нашло в тот день на эту женщину?!
Пир был устроен эмиром Даудом в честь спасения своей возлюбленной супруги из лап похитителей. Конан, в то время еще не до конца оправившийся от раны, оказался на празднестве одним из почетных гостей. Помимо него, присутствовала вся эссаирская знать, высшие военачальники, — но также правитель не почурался пригласить и простых солдат, из тех, кто особенно отличился в этом походе.
В просторном зале для пирующих были приготовлены низкие ложа, на туранский манер. Между столов отплясывали под зажигательные мелодии танцовщицы, расхаживали
Несомненно, киммерийцу было вовсе не по душе, что эти знатные господа пялятся на него, точно на ярмарочного медведя, втихомолку обсуждая его мускулы, стать и немалый рост. Они как будто покупали его, точно породистую лошадь… Он едва сдерживался, чтобы не затеять ссору, и лишь почтение к сединам эмира Дауда заставляло его укротить свой горячий нрав.
В особенности двое из гостей стали для него причиной лютого гнева. Дородный жрец Эрлика, — бритый наголо мужчина в просторном огненно-алом одеянии, с брезгливо поджатыми губами и близко посаженными темными глазами, смотревшими на мир враждебно и надменно; а также сморщенный человечек с крючковатым носом, столь увешанный драгоценностями, что едва не до земли склонялся под тяжестью собственных одежд… позднее кто-то сказал киммерийцу, что это сам верховный канцлер Эссаира. Эти двое, ничуть не скрывая пренебрежения, кидали на Конана презрительные взгляды, подмечая, как он ест, как держит себя, и вполголоса обменивались язвительными замечаниями.
Северянин был бы рад, — раз уж нельзя вызвать этих спесивых ублюдков на поединок, — просто уйти из-за стола и вернуться на другой конец зала, где перебрасывались веселыми шутками его приятели-гвардейцы… Но сюда его пригласил сам эмир, спрашивавший сейчас Конана о том, как проходила его служба в Аграпуре, и потому киммерийцу оставалось лишь терпеть, время от времени бросая на канцлера со жрецом взгляды, полные убийственной ярости. Что касается правителя, сидевшего к этим двоим вполоборота, то он ровным счетом ничего не замечал.
Однако заметил кто-то другой.
— Любезный мой супруг, — внезапно послышался мелодичный женский голосок, перебивший эмира на полуслове. Тот с ласковой улыбкой воззрился на принцессу Таммузу, возлежавшую на соседнем ложе. На пиру она оказалась единственной женщиной из приглашенных. — Сдается мне, мой господин, что не всем из собравшихся здесь высоких гостей понятно, почему так высоко ты ценишь этого воина. — И Таммуза долгим оценивающим взглядом окинула киммерийца, а затем улыбнулась ему.
Конан никогда не смущался, имея дела с женщинами, и улыбки на их устах видел не так уж редко. Улыбки разные — призывные, соблазняющие, такие, за которыми пытаются скрыть слезы… порой даже презрительные… В словах принцессы Таммузы не было ничего угрожающего, но от ее улыбки его невольно пробрала дрожь.
— Что ты хочешь этим сказать, зеница ока моего? — обратился к супруге эмир.
— Лишь то, мой любезный господин, что некоторые из гостей, сидящих за твоим столом, ревниво взирают на то, как ты приблизил к себе этого человека, и позволяют себе быть непочтительными с ним. Я вижу это, — и она сделала выразительную паузу, не глядя ни
Придворные испуганно замолчали.
— Ты ошибаешься, моя дорогая, уверяю тебя, — пожилой эмир явно чувствовал назревающий скандал, и изо всех сил пытался предотвратить его. В жилах Дауда текла горячая кровь южных владык, но старость остудила этот огонь, и сейчас более всего на свете он стремился к миру и покою. — Заверяю тебя, алмаз моего сердца: все здесь знают, как много сделал Конан для твоего спасения. Разве не он пробился сквозь сабли козгаров и вырвал тебя из их грязных лап? Разве не он доставил тебя в мои объятия? Разве не он и сейчас готов верно послужить нам в Эссаире, чтобы больше никто не смог угрожать тебе?…
— О, да, мой господин, — согласно кивнула Таммуза и, внезапно поднявшись с места, приблизилась к ложу, на котором возлежал Конан. Киммериец не успел понять, что должно сейчас произойти, как женщина неожиданно опустилась рядом с ним — и на глазах у всех присутствующих, под изумленно-шокированный шепоток придворных обвила его плечи руками. — Он истинный герой, мой господин, и заслуживает награды.
Теперь все вокруг смотрели только на них, и не за одним только столом правителя. Во всем зале повисла тишина, и Конан почувствовал на себе давление десятков пар потрясенных взглядов.
Что задумала эта красотка?! Хочет вынудить мужа вызвать киммерийца на поединок? По восточным законам чести, у того просто не оставалось иного выхода…
А женщина по-прежнему прижималась к нему. Он уже вознамерился, даже рискуя показаться грубым, отстранить ее от себя, но внезапно Таммуза сама вскочила, легкая, словно пушинка, и засмеялась, обращаясь к эмиру:
— Ты видишь, как он надежен, мой господин? Непоколебим, словно скала. Он выдержал проверку, которую я устроила ему — на глазах у всех. Я обнимала его и дарила ласку, но он даже не взглянул на меня. Он слишком чтит тебя, мой возлюбленный супруг! — Почему-то в этих словах женщины северянину почудилась скрытая насмешка. — Ему ты можешь доверить заботу о моей чести. Мне будет спокойнее, если этот человек станет охранять женские покои дворца. Лишь тогда мой сон вновь станет крепок, и кошмары больше не будут преследовать меня…
Захлопав ресницами, она вернулась к супругу, и растроганный эмир прижал ее к груди.
— Я и не знал, что ты так страдаешь, моя красавица. Похитители напугали тебя?
— О, да, мой господин. Ты не можешь и вообразить, какого страху я натерпелась!
— Но ведь здесь, во дворце, надежная охрана.
Широко распахнув глаза, принцесса Таммуза с мольбой воззрилась на мужа.
— Прошу тебя, мой любезный господин. Этот северянин уже спас меня однажды. Я верю, что он сумеет защитить меня от любой беды.
…Так Конан стал одним из стражников, ночами охраняющих покой супруги эмира.
Нечего и говорить, что поначалу среди обитателей замка это вызвало немало насмешек и всевозможных домыслов. Сказать по правде, Конан и сам был не свободен от подозрений. Он помнил взгляд принцессы Таммузы тогда, по пути в Эссаир… И сейчас, в ее поведении на пиру также уловил что-то странное. Однако она не была похожа на женщину, жаждущую соблазнить мужчину, — и это тревожило его особенно сильно.
Если бы она просто вознамерилась заполучить его в свою постель, — он знал, как справиться с этим. Не то чтобы юная Таммуза казалась ему непривлекательной, или киммерийцу никогда прежде не случалось забираться в опочивальню к чужим женам, стоит лишь отвернуться престарелому мужу… Но к эмиру Дауду он испытывал искреннее почтение и не видел никакого смысла разрушать их дружбу столь недостойным образом. На свете полно и других женщин! И они таят в себе куда меньше опасностей, чем загадочная Таммуза…