Субмарина
Шрифт:
— Эй, извините, — говорит она. Не знаю, с кем мама разговаривает. Она стоит довольно близко от меня. — Вы знаете, что решили отлить совсем рядом с туалетом?
Значит, со мной. Я притворяюсь, что держу в руках пенис.
— Что, два шага трудно пройти, козел гребаный?
Не знал, что мама умеет ругаться. Кажется, она действительно зла. Жду, пока стихнут ее шаги, и оборачиваюсь. Вдали подрагивает тусклый свет ее фонарика: она прыгает через палаточные веревки.
Я двигаюсь к краю площадки, держась в тени у живой
Тихо подкрадываюсь на расстояние нескольких шагов к краю палатки — достаточно близко, чтобы вмешаться в разговор, не повышая голоса.
— От тебя пахнет фтором, — раздается мужской голос. Это Грэм — валлийский акцент усилился, но американский все еще проскакивает.
— Вкусные химикаты, — отвечает мама.
Он смеется.
— Лучше попробуй мою пасту с фенхелем. Знаешь, сколько фтора и так добавляют в воду из-под крана?
— Слишком много?
— Фтор является канцерогеном и мутагеном, он вреден даже в небольших количествах.
— В отличие от пива?
— Именно.
Пшикает бутылочная пробка.
— Спасибо.
Снова пшик.
— Твое здоровье. — Они говорят это одновременно. Звук стекла о стекло.
Лампа раскачивается; их силуэты искривляются и меняют контуры.
Я шагаю ближе и задеваю каблуком веревку, которая издает звук лопнувшей струны, как один из инструментов, на которых играют во время занятий капоэйрой.
— Кто там? — спрашивает мама.
Я замираю.
— Кто это? — повторяет она.
— Какой-то придурок, — произносит Грэм.
— Эй! — зовет мама.
Я быстро оборачиваюсь, натягиваю капюшон и бегу к темной живой изгороди на краю площадки. Пытаюсь представить, что папа бы подумал обо всем этом. Боюсь, что он может сказать, что в современном обществе нет ничего особенного, если твоя жена в палатке с другим мужчиной. Папа наивен, как малое дитя.
Чипс говорит, что, если девчонка легла с тобой в один спальный мешок, это уже можно расценивать как согласие. Чтобы их застать, придётся быть куда осторожнее. Жаль, что фотоаппарат и диктофон остались дома.
Представив, что палаточные веревки — это лазерные лучи системы охраны, начинаю мыслить, как грабитель, передвигаясь бесшумно, словно кошка. Клитор моей матери — бесценный алмаз. Тихо приближаюсь к палатке Грэма и сажусь на корточки на расстоянии прыжка от входа.
— Как это выключается? — не может пенять она.
— Надо повернуть, — объясняет он. — Дай я. Можно сделать потемнее.
Свет тускнеет и становится как от свечи. Силуэты меркнут.
— Спасибо, — отзывается мама.
— Не за что.
— Где же романтическая музыка?
— Заткнись, — бормочет он, — снимай футболку.
Уверенные мужчины привлекают женщин. А папа слишком часто разрешает маме сесть за руль. Шуршит спальный мешок.
—
— Угу, — отвечает она.
«Угу» — это мое слово.
— Хорошо.
Тихие шлепки.
— Расслабься, — просит он.
— Ммм.
У меня опять возникает такое чувство, что череп, легкие и внутренности заполняют строительной пеной.
— О, — произносит она.
Затем следует выдох с облегчением. Никаких неуклюжих звуков и скрипа мебели, как когда мама занимается этим с папой. Так и знал, что у них будет тантрический секс. Они делают это почти бесшумно.
— Я чувствую, что ты напряжена, — замечает он.
Он только что сказал это. Действительно произнес эти слова. Мне хочется вырвать колышки и скинуть их вместе с палаткой в канаву или запрыгнуть на капот «вольво» и плюхнуться сверху на палатку.
— Здесь? — спрашивает он.
— О да. — Ее дыхание становится прерывистым.
Никогда не хотел ее так ненавидеть.
— Хорошо?
— Ммм.
— Не слишком сильно?
— Нет, в самый раз, спасибо, — отзывается она.
Мне хочется ее убить.
— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал он.
Я тихо отхожу в сторону.
— Ммм, — бормочет мама. И снова: — Ммм, — как актер в рекламе, пробующий суп из кубика. Мое сердце превратилось в холодный застывший камень. — Ааа, — стонет она.
Мое тело превратилось в панцирь. Встаю и поворачиваюсь, чтобы уйти, но ноги не слушаются. Кажется, я стал инвалидом. Теперь мне нужен будет круглосуточный уход. Каким-то образом все же удается сдвинуться с места: Ноги шагают сами. Прохожу мимо тлеющих угольков в костре у подножия холма. Перешагиваю через шлагбаум, ведущий на парковку. Смотрю на часы — семнадцать минут второго — и представляю их совместный тантрический оргазм. «Множественный» — слишком слабое слово, чтобы описать оргазмические волны, начинающиеся от пальцев ног, пульсирующие в животе и наполняющие все тело, превращая его в газ. Оранжевые мотыльки облепят всю липкую ленту. Черви выползут на поверхность и будут копошиться в грязи.
Папа не поймет. Он из тех, у кого на носу следы от очков. Он знает наизусть телефон дорожной службы городского совета Суонси.
Смотрю на часы — восемнадцать минут второго. Папа продержался бы десять минут. Слышу техно-музыку. Она похожа на ритмичное покашливание, машины все еще стоят рядом, близко друг к другу, в маленькой горит «вежливый свет». (Когда папа приехал из Бостона, он сделал мне лучший подарок, который только можно представить: подборку дурацких слов, которыми американцы называют обычные вещи. Самые известные я уже знал — дорожка вместо тротуара, портплед, а не чемодан, комната отдыха, а не сортир — но «вежливый свет» вместо лампочки сразил нас обоих.) На переднем сиденье два парня, оба старше меня; один опустил голову на руль.