Стюардесса
Шрифт:
Нет. Лайнер выровнялся. Пилоты оставили свои попытки.
И тут он увидел… Конечно, все так, как и предполагал…
Не то от ветхости и износа, не то из-за небрежности рабочих во время последней профилактики, но контрящая проволока на одном из узлов гидропровода ослабла. От вибрации во время полета слетела с резьбы фиксирующая гайка, и сквозь крохотное отверстие под давлением вытекла вся гидрожидкость.
Он провел рукой по месту изгиба трубопровода. Алюминиевая трубка была влажной. Но самой жидкости не было видно,
Ну вот и все. Надежды больше не осталось. Они не смогут выпустить шасси.
Костя молча выслушал Сашкин доклад.
— Значит, пробой гидропровода? — уточнил он.
Елисеев повернул кресло и тоже молчал, глядя на бортинженера.
— Амбец, — подытожил он. — Будем падать на брюхо.
— Садиться, — резко оборвал его Костя.
— Как прикажешь, командир, — развел руками Елисеев. — По мне, что в лоб, что по лбу.
— А почему приборы не показали пробой? — спросил Костя.
— Хрен его знает! — Сашка пощелкал тумблерами. — Значит, и в системе сигнализации сбой. Бывает…
— Раз в сто лет, — буркнул Елисеев.
— Я, что ли, его пробил?! — огрызнулся Сашка.
— Ты, щенок, обязан был машину принять, всю контровку лично проверить! — оборвал его Елисеев.
— Запроси возможность посадки на пену, — велел Костя радисту.
Игорь Игоревич удивленно посмотрел на него:
— У нас предельный посадочный вес. Нам не поможет пена.
— Запроси. И скажи, что, пока они готовятся, мы будем делать круги. Надо сжечь топливо.
— Девять тонн в час, — скептически скривил губы Елисеев. — Сколько кружить собираешься, командир? Часа четыре или пять?
— Сколько надо.
Игорь Игоревич склонился над аппаратурой:
— Сто двенадцать — шесть — два вызывает КДП. Просим посадку на пену. Ждем указаний.
— Сто двенадцать — шесть — два, — отозвался руководитель полетов. — Мы готовим для вас пожарные машины. Сообщите, сколько осталось топлива?
Лайнер выровнялся и начал плавно заворачивать над аэродромом новый круг.
Пассажиры перестали паниковать, но все равно напряженно поглядывали в окна.
— Могу предложить вам прохладительные напитки, — громко объявила Динка.
Она двинулась с тележкой по проходу, и это возымело успокаивающее действие. Все на секунду отвлеклись от происходящего за окном, переключили внимание на нее, сосредоточились на насущных потребностях организма. После перегрузок во рту пересохло, и стаканчик колы или минералки был как нельзя кстати.
Динка раздавала воду, а сама смотрела, не нужна ли кому медицинская помощь.
Бабушке из пятого ряда стало плохо с сердцем. Динка накапала ей корвалол. Отечному мужчине дала нитроглицерин. Девочка лет пяти от перегрузок потеряла сознание, и ей понадобился нашатырь.
Работы невпроворот, а Танька дурью
Когда она вернулась из салона, Танька сидела в той же позе.
Дина намочила ватку нашатырем и сунула ей под нос. Танька резко дернулась, чихнула и крепко ухватила Динку за лацканы жакета:
— Мы падаем, да? Скажи… Мы разобьемся… Я всегда знала…
— Перестань. Чувствуешь, мы летим ровно, даже не снижаемся. Ты посмотри в окно.
— Не могу, — всхлипнула Танька. — Ты знаешь… я… высоты боюсь.
— Как? — опешила Динка. — Как же ты летаешь?
— Ты только никому не говори! — испуганно пролепетала Танька. — А то меня из отряда отчислят…
Динке самой было страшно смертельно, но Танькина логика ее развеселила. Она боится быть отчисленной из отряда больше, чем разбиться…
— Выпей корвалольчику, — Динка накапала ей сорок капель. — Успокойся. Я не понимаю, если так, то какого черта ты пошла в стюардессы?
— Я сама не понимаю… Предложили, и пошла… Я не знала, что начну бояться… — Танька выпила лекарство и перевела дух. — Сначала все было нормально, а потом я однажды глянула вниз… и все… Поняла, что не могу. Мне нельзя разбиваться… Мама и Дуська без меня не протянут…
Динка опустилась рядом и обняла ее:
— Ты же знаешь, что Костик классный пилот. И Илья Андреевич тоже. Говорят, он в полярной авиации служил, а там еще похлеще, чем здесь, бывало…
— Да, Костик классный пилот, — кивнула Танька. — Но я же не дура. Без шасси у нас нет шансов. Мы сядем на брюхо, под фюзеляжем внизу топливные баки. От трения корпус загорится, а если в баках останется хоть капля топлива, то мы взорвемся. Все просто, Диночка. Если не расплющимся в лепешку, то взорвемся и сгорим.
— Они что-нибудь придумают, — как можно убедительнее сказала Динка.
— Что? — Танька опять закрыла лицо ладонями. — Мне так страшно, Диночка… У меня сейчас остановится сердце. И мы так и не побываем в Париже…
Глава 26
Сколько рыжая маленькая Танька хранила свою тайну, свой страшный секрет? Как она ходила по салону, улыбалась, хихикала, отпускала шуточки, когда сердце замирало от парализующего волю страха?
Она никогда не смотрела в иллюминатор, ни под каким предлогом. Она полностью сосредотачивалась на салоне, уговаривая себя, что это всего лишь автобус, и мчится он не по небу, а по шоссе…
Но еще больше, чем высоты, она боялась, что об этой ее тайне кто-то узнает. Где еще она сумеет так заработать? В ее годы, с ее куцей специальностью и с ребенком на руках… Для своих двадцати Танька считала себя обеспеченным и вполне самостоятельным человеком. И эту обеспеченность и самостоятельность дала ей авиация.