Стыкин
Шрифт:
Не раз меня бросало в жар. У Стыкина же самообладание, казалось, росло с увеличением опасности.
Мы бежали, прыгали без устали, стараясь не упустить ни одной минуты умирающего дневного света.
Преодолев каждое; новое страшное препятствие, я все надеялся, что оно будет последним. Но расщелины и пропасти становились все более и более угрожающими.
Наконец наш путь был прегражден очень широкой и прямой пропастью. Я проследил ее в северном направлении на расстоянии мили, тщетно пытаясь найти переход.
Затем я прошел
На протяжении двух миль было лишь одно место, где можно было попытаться перепрыгнуть. Но даже при мысли об этом прыжке у меня замирало сердце. Такая переправа возможна только при крайнем напряжении всех сил. Сторона, на которой я стоял, была на фут выше другой, но даже и с этим преимуществом пропасть казалась жутко широкой.
Я долго мысленно измерял ширину пропасти и всматривался в структуру противоположного ее края.
В конце концов я пришел к заключению, что перепрыгнуть возможно, но что обратный прыжок, с более низкой стороны, почти немыслим.
Осторожный горец редко предпринимает опасный переход в малоизвестной ему местности, если у него нет уверенности в том, что он может вернуться обратно.
Это - правило горцев.
Поэтому, несмотря на то, что каждая минута была мне дорога, я заставил себя сесть и спокойно обдумать положение, прежде чем принять какое-либо решение.
Восстанавливая свой запутанный путь в памяти, как будто он был начерчен на карте, я понял, что теперь пересекал глетчер на милю или две выше по сравнению с направлением, которого держался утром, и что я попал в место, где никогда раньше не был.
Должен ли я решиться на этот опасный прыжок? Или же, быть может, лучше попробовать вернуться обратно на западный берег, в лес, развести там костер и потерпеть голод в ожидании нового дня?
Но мы уже прошли такую широкую полосу опасного льда, возражал я себе, что вряд ли нам удается вернуться в лес перед наступлением темноты, тем более что метель все еще продолжает кружить.
А поверхность льда по ту сторону пропасти, казалось, манила надеждой на благоприятный исход наших скитаний, да и восточный берег был теперь на таком же расстоянии, как и западный.
Поэтому-то мне и хотелось продолжить свой путь вперед.
Я прыгнул и перескочил.
Но это удалось мне с таким невероятным напряжением всех сил, что теперь больше, чем когда-либо, я боялся необходимости обратного прыжка.
Стыкин последовал моему примеру и побежал за мной как ни в чем не бывало.
Мне казалось, что теперь наверняка все ужасы остались позади. Но не успел я успокоить себя этой мыслью, как остановился перед пропастью невиданной ширины.
Все еще не унывая, я стал изучать ее, надеясь найти либо окружной путь, либо переход.
Скоро я обнаружил, что эта пропасть в своей верхней части соединяется с той, через которую
С волнением я пошел в противоположном направлении и увидел, что и в своем нижнем конце она соединяется с той же пропастью, сохраняя на всем своем протяжении ширину от сорока до пятидесяти футов.
Итак, мы находились на узком острове около двух миль длиной.
Было только два пути к спасению: один - обратный, по дороге, которая нас привела сюда, другой лежал впереди, через почти недоступный узкий висячий мостик, образованный расщепленным льдом и пересекающий пропасть в одном месте довольно глубоко.
Теперь я был в состоянии, близком к отчаянию. Мы на краю гибели - в этом не было для меня сомнения.
Немного овладев собой, я внимательно стал разглядывать ледяной мост и мысленно взвешивал возможности переправы.
Мост был очень старый и, пожалуй, самый ненадежный из всех, какие когда-либо встречались на моем пути.
Ширина пропасти здесь была около пятидесяти футов, а ледяной мостик пересекал ее по диагонали. Эта тонкая пластинка льда была вогнута посередине на двадцать или тридцать футов ниже уровня глетчера, а изгибающиеся покатые ее концы прикреплены к обрывистым берегам на семь или восемь футов ниже их края.
Спуститься вниз по почти вертикальной стене к началу моста, а затем подняться на противоположном берегу было главной трудностью. Но ее необходимо было преодолеть.
Ни одна из многочисленных опасностей, которые мне приходилось встречать на пути многолетнего странствования по горам и глетчерам, не казалась мне такой очевидной, как эта. И она пришла тогда, когда мы были мокры до костей и голодны, когда небо было зловеще темное от свинцовых облаков, а ночь уже близка.
И все-таки мы должны были попытаться сделать эту ужасную переправу, другого выхода не было.
Начав спускаться чуть в сторону от опущенного конца моста, я сделал топориком углубление на краю ледяного обрыва, чтобы опереться коленом. Затем, перегнувшись вперед, надрубил другое небольшое углубление - для каблука.
Я соскользнул туда осторожно, прижавшись всем телом к ледяному обрыву, чтобы устоять в борьбе с ветром.
Опираясь левой рукой на сделанные выемки и углубления, правой я надрубал новые, все время балансируя, так как каждую минуту мог сорваться. Жизнь и смерть были в каждом ударе топора, в каждом моем движении.
Добравшись в конце концов до ледяного моста, я принялся осторожно подскабливать его покатую поверхность и скоблил до тех пор, пока не получилась крошечная площадка.
Весь перегнувшись вперед, с трудом балансируя на этой маленькой скользкой поверхности, я наконец оседлал ледяную перекладину.
Затем началась переправа через пропасть. Она удалась сравнительно легко. Я подравнивал топориком острые края льдины осторожными, короткими ударами и, придерживаясь коленями, потихоньку скользил вперед.