Стулик
Шрифт:
Я. Она что, не знает даже, что ты уже не…
ОНА . (Качает головкой, пожимает плечами, улыбается.)
Обед здесь интересный, много блюд непростых на шведском столе. И люди вокруг самые разные, как где-нибудь в пяти звёздах в Турции, – никогда не поймёшь, кто такие. А нам и ни к чему – еле сами отдыхать успеваем. Шастают меж столами весёлые аниматоры, как на тех же курортах, зазывают на мероприятия. А нам не до того – мы уже в сапожках и с хлыстиком,
О, тягостные полтора часа на жаркой поляне в похмельном послеобеденном мареве… но лицо меня не выдаёт: выставляется оно оптимистически навстречу Светику, которая то и дело возбуждённо прискакивает, довольная лошадью, – попозировать мне, попросить снять в галопе. Я – всегда пожалста, да больно ограниченный сюжетец для целой плёнки. В конце, измучен ожиданием и жаждою, сажусь уж для прикола на кобылу поквелее, чтоб сделать несколько волнообразных качков с вершины неудобного холма, переваливающегося подо мною.
– Красиво как ездит девушка… осанка, выправка. Сразу видно, – скомментировал осторожно хохол-конюх, гадая, по всей видимости, в каких же отношениях состоит она со мною.
…видно – что? Что тебе там видно!
Я гордо прилёг на травку и стал смотреть в небо.
…что ей во мне? Что находит она во мне такого, чего нет в других? Ну, возраст – положим, ер-рун-да… а всё потому что – внешность, стать молодецкая… Ну, небанальность – ха-ха. Нет, я-то знаю, чем могу брать я женщин, помимо внешних артефактов. Интеллект, недовостребованный годами и жутко обленившийся. Глубина, заложенная генно и потому порою укоризненно посматривающая из своего колодца. Чутьё искусства! Мыслей рой! К любви наивное стремленье! Э-э-эх!..
…но женщин-то серьёзных, взрослых, умных. Не сусликов и не ма-аделей. Я же всё понимаю. А тут… да, колоссальный всплеск (эмоций), выброс (адреналина), водоворот (страстей). Мне это сейчас – как воздух!! Господи, я счастлив почти!.. Но всё это – как в сказке!! И я вижу, вижу в этих глазах напротив предел понимания, интереса, чувства… Вижу – и всё равно любуюсь ею, и растворяюсь в ней. Наважденье какое-то, господи?! А?!.
– Сам просил.
– Ой… Так значит, она – от тебя?!
– Это как сказать.
– Ну, в смысле… не от лукавого?
– А что ты так боишься лукавого. (Пауза, ласково.) Она ведь нужна тебе… Но помни: она лишь средство.
– Я понял, господи. А вот ещё хотел спросить… Сейчас же всё на деньги и за деньги, а у меня их и нету толком. И с нею забываешь как-то про них. Ничего ей вроде от меня не нужно, как так?..
Сорвался откуда-то с неба листок и стремительно так на глаза мне опустился. И тут же стало вдруг понятно, что не листок это вовсе, а… Перец! – Перец в виде доллара застилает от меня всё вокруг зелёным светом, как для глаз беруши.
– А ты не забыва-а-й! Все они одинаковые. Сейчас ей цветочки, а там и брильянты пойдут, и…
– Ро-мик! Романчик, ты заснул! Здорово так покаталась, она такая умная, вообще всё с полтыка понимает! –
В номере на нашем сексодроме нас как по команде сморило. Продолжения тот минутный сон мой не имел, как ни хотелось бы, – я глухо и безыдейно отдался ломающему везде недосыпу. Так проспали мы часа два, уткнувшись друг в дружку, – как цуцики.
Разбудил меня включенный Светой футбол. Чемпионат мира, корейцы проигрывают туркам. Далёкий от этих баталий, я безудержно зеваю. Я опять бодр и счастлив: праздник продолжается!
– Вот, вот он! – сияют рядом её заспанные глаза.
– Кто-о?
– Вратарь турецкой сборной! Такой симпатичный…
Пошловато-смазливое чернявое лицо мелькнуло в телевизоре… Та-а-ак. А Светик уже скалит рот, поводит кокетливо глазками, играется с нависшей моей реакцией, вот сейчас взорвётся озорством – а что ты, собственно, имеешь против вратаря турецкой сборной?
– Ой, мама мне чуть не по губам шлёпает. Я такая: «Какой мальчик…», а мама: «Чтоб я этого больше не слышала!»…
После паузы, серьёзно:
– Рома, ты самый красивый мужчина в моей жизни!
Как легко я хохочу уже над этими пассажами! Светик, довольная, что так меня вдруг развеселила, ходит по балкону, ищет пропавшие купальные шортики. Ну девчоночьи, сороковой размер… Ну нет нигде-е-е! Она ведь точно помнит, сушились на подоконнике. Всё остальное на месте, ветра нет… А на балкон ещё один номер выходит. Отсюда какой вывод? Какой вывод отсюда?! А?!!
Аккуратно проникаю взором за соседнюю балконную дверь. Лысина, живот, газета. «Поля, помой винограду…» Ну что, правоверный отец семейства. Будьте-ка люб-безны на секундочку. Поглубже заглянуть в испуганную физию, поигрывая грудью. Мы же с вами поймём друг друга? Так что не будемте поднимать тона… Отдай – девочке – трусики!
– Ромик, не надо, слышишь? – Светик примостилась за моим готовным торсом, оценивающе оглядела лысину, поморщилась: – Ладно, пусть дрочит, я уже привыкла…
Э-эх, застенчивых фетишистов немало было в Светиковой жизни. Бойцы невидимого фронта. То лифчик спиздят, то носочка недосчитаешься. Но мы смотрим философски: суждено уж быть объектом – неси свой крест.
Так что достаю из холодильничка водочку, наливаю грамм по восемьдесят пять. У меня всегда почему-то: всё хорошо – значит, пора выпить. Ну – и Светик, маленький Светик – конечно, за!
Внутри, однако, привычно проснулась лампочка. В эйфорийном тонусе бредём к речке. Люблю этот вечерний луг и отступающее мягкое солнце. Люблю хохмить нечто нестандартное на слабом алкогольном взводе…
Я люблю тебя, жи-и-и-изнь!!!
Диафрагма 5.6, затвор 100, классическая вспышка против закатного солнца… С пушкою наперевес отбиваю у вечности заветные моменты, пока эта солнечная рыбка всерьёз барахтается в рыжих сетях футбольных ворот.