Стукачи
Шрифт:
Он и не знал, что внутренне, подспудно, очень верил в скорое освобождение. Он ждал его больше всего на свете. А оно оказалось призрачным.
Самойлов и не помнил, как дотащил себя до барака. Увидев его, зэки поняли, случилась беда. Подсели ближе.
— Что стряслось, Вань? — дергал Самойлова за рукав старый профессор.
Иван Степанович вцепился зубами в подушку. Душили рыдания, проклятия.
— Вань, остынь, попей воды, — совала чья-то рука кружку с водой.
Стучали зубы о края. Вода колом становилась в
— Затянись, — предложил папиросу.
Когда закурил, полегчало. Понемногу приходя в себя, рассказал о разговоре с опером.
— Послушай, вон Дементий наш, юрист до зоны. Он тебе такую жалобу нарисует, всем чертям не устоять на зубах. А завтра мы ее с собой прихватим, когда нас из зоны вывезут, мы эту жалобу куда надо отвезем. Заставим пересмотреть, если и впрямь реабилитируют. Ты не психуй. Большее пережили, — успокоил бригадир и позвал Дементия.
Тот, услышав, в чем дело, долго расспрашивал Самойлова о жизни. А потом сел за стол, прогнав картежников, и начал писать жалобу от имени Самойлова.
В бараке стало так тихо, что было слышно поскрипывание пера, тихий шелест бумаги.
Иван Степанович снова ожил.
— Уж мы пробьемся на прием, уж мы устроим им промывание! О каких родителях можно напоминать фронтовику? Совсем охренели прокуроры? Небось, когда мы дохли в окопах, под обстрелами шли в атаку, кто тогда
вспоминал наши биографии? — гудел бригадир в кулак, чтоб не мешать Демке.
— Ты, Иван, нос не вешай, коль начали наши дела шевелить, свежим ветром повеяло. Глядишь, дурь выветрится из мозгов, — успокаивал Абаев.
Жалоба была готова лишь под утро.
Когда Дементий читал ее, у Ивана Степановича дух захватывало.
— Как все четко, просто и доказательно. Словно всю жизнь ты со мной прожил бок о бок, — благодарил юриста.
— Дай Бог, чтобы помогла она тебе, — пожелал Дементий, смущенно улыбаясь.
Эту жалобу бригадир в нательную рубаху зашил. И сказал:
— Я дам знать, как с нею получится. Сразу сообщу.
А через пару часов его вместе с двумя зэками из другого барака и впрямь вывезли из зоны…
Иван Степанович приказывал себе не вспоминать о жалобе, забыть о ней на месяц-другой.
«Ведь отдохнуть надо мужику, побыть дома. Не сорвется же он из-за меня прямиком в Москву подавать жалобу. У него и свои заботы есть. Только бы насовсем ее не затерял. А уж подождать можно», — успокаивал себя Самойлов,
Но сердце не согласилось с доводами разума и болело каждый день. Устало…
Начальник зоны словно забыл о Самойлове. Ничего не говорил, отправит его обратно либо оставит до конца срока в своей зоне.
Каждый день после отъезда бригадира потянулся сущим наказанием. Он даже спать разучился. Сидел молча, скорчившись на шконке, ждал. Потому первым услышал голос охранника:
Самойлов! Иди к оперу! Там тебе что-то
Иван Степанович уже не бежал. Он знал, не всякое известие — радость.
Едва вошел, оперативник глянул косо:
Значит, жаловался, засранец?
Как вы смеете? Этого права на жалобу меня никто не лишал! — возмутился Самойлов.
— А как отправил, минуя спецчасть? Иль для тебя исключение сделано?
— Нет исключений из правил больших, чем мы сами,
— невесело усмехнулся Самойлов.
— Как отправил жалобу? Тебя спрашиваю.
— С этапа. Когда сюда нас везли, — соврал Иван Степанович.
— С кем ее отправил?
— На судне, сделал вид, что уронил. К конверту с жалобой записку пришил. Мол, прошу того, кто найдет, отправить по адресу. Кто-то нашел. И отправил. Не перевелись, значит, добрые люди на свете, — удивлялся Самойлов собственной находчивости. И спросил: — А что мне сообщили по ней?
— Дело снова на пересмотр пошло. Теперь оно в Верховном Суде находится. Проверяется и обоснованность отказа союзной прокуратуры рассмотреть дело. Если ваша жалоба будет удовлетворена, многие по шее получат.
— И как долго мне этого ждать?
— Чего? — удивился оперативник.
— Удовлетворения жалобы, понятно, — пожал плечами Самойлов.
— Не больше месяца. Такое правило у них по срокам рассмотрений. Но смотри, Самойлов! Не испытывай и мое терпение. Чтоб в обход спецчасти ничего не посылал. Иначе в шизо загоню, — пригрозил опер.
— Мне можно идти? — встал Иван Степанович.
— Куда торопитесь? Кто ждет вас? Хочу несколько вопросов задать, — протянул оперативник Самойлову папиросу. Тот не поспешил закурить. Внутри все тоскливо сжалось. То засранец, то папиросой угощает, с чего так-то?
— Если освободят вас, куда поедете? На прежнее место жительства или к родителям? — прищурился оперативник.
— На прежнем месте давно другой человек работает. Свои порядки навел. Да и люди к нему привыкли. Я там лишним стал. А родителям — никогда родным не был. Так уж получилось. Но не останусь без дела. Без работы не пропаду, найдут и для меня. А где? Да какая теперь разница? Лишь бы скорее…
— Тоже верно, — согласился опер.
— Скажите, а Верховный Суд может оставить мою жалобу без удовлетворения? — дрогнул голосом Иван Степанович.
— По теории — может. Но на практике, насколько мне известно, дело, взятое на рассмотрение, как правило, решается положительно. Если шансов нет, его не берут к производству. Понятно? Но случаются исключения. Очень редко. И все же — бывают, — подлил опер ложку дегтя. Иначе не мог.
— Чего ж не курите? — заметил удивленно. И, видно, понял, сказал сбивчиво: — Мне не объяснять вам, что такое дисциплина. А что, если все начнут в обход спецчасти жалобы посылать? Что будет? Анархия! Но у нас — зона! И вы покуда не освобождены от наказания.