Стукач

Пронин Виктор Алексеевич

Дальнейшая жизнь Аюшина потеряла для него всякую привлекательность. Он опасался телефонных звонков, боялся поднять трубку, чтобы не услышать Балмасова или Плаксина, охотно ездил в самые никудышные командировки, старался задержаться подольше, в то же время прекрасно понимая, что при желании с ним свяжутся за одну минуту. Бумажку с телефонами он спустил в унитаз, но, как выяснилось, мог этого и не делать – цифры, написанные фиолетовыми чернилами, навсегда, как татуировка, втравились в его память. Аюшин стал плохо писать, исчезла легкость – его очерки приобрели назидательность.

Аюшин покидал самые соблазнительные компании, едва начинался интересный разговор, выходил из кабинета, стоило кому-нибудь начать рассказывать анекдот.

Но проходил день за днем, его никто не тревожил, и Аюшин постепенно забывал о своем посещении лилового дома. Его отпустило ощущение зависимости, и он написал несколько фельетонов, где его язвительность достигла почти прежнего уровня. Однако он понимал, что все так просто кончиться не может, и готовился к будущему разговору. И вот однажды, когда, потеряв всякую бдительность, он сидел откинувшись в кресле и сочинял название к совершенно безответственному фельетону, перед его глазами возникла покачивающаяся телефонная трубка.

– Тебя, – сказала юная авторша.

– Да! – беззаботно крикнул Аюшин. – Слушаю!

– Здравствуйте, Юрий Николаевич! Плаксин звонит.

– Рад вас слышать! – ответил Аюшин, чувствуя, как сердечко его дернулось в тесноте грудной клетки. – Как поживаете? Как ваши успехи?

– Спасибо, ничего. Забыли вы нас, Юрий Николаевич... нехорошо.

– Что вы, что вы! Забыть вас невозможно! Я помню о вас постоянно! Но вот беда – все нет повода встретиться!

– Вы бы заглянули, Юрий Николаевич... А повод найдется. – По тону Плаксина можно было догадаться, что тот в кабинете не один. Видимо, Балмасов сидел рядом. – Слухи до нас дошли, что с анекдотами вы завязали... Правильно, конечно, но жизнь стала скучнее, а?

– Почему же, есть анекдоты, сколько угодно...

– Юрий Николаевич, – раздался в трубке голос Балмасова, – надо встретиться. Завтра, например. Часа в три. Договорились?

– Боюсь, не смогу.

– Если я правильно понял, не сможете и послезавтра?

– Похоже на то.

– Рискуете, Юрий Николаевич...

– Что делать... Такова жизнь.

– Жаль, очень жаль, – отечески проговорил Балмасов и положил трубку.

Некоторое время Аюшин сидел неподвижно, подперев щеку и глядя в окно. Потом замедленно, вроде через силу, открыл тумбочку, достал бутылку красного вина, приготовленного на вечер, не торопясь открыл ее под остановившимися взглядами нескольких человек, налил полный стакан и все с той же замедленностью выпил.

– Ну ты даешь! – восхитилась юная авторша.

– Жизнь, – Аюшин развел руками, ощущая идущее изнутри спасительное легкомыслие. – А ты? Выпьешь?

– Я бы отказалась, но нет сил...

– Прошу. – Аюшин великодушно наполнил стакан.

На следующий день опять позвонил Плаксин.

– Юрий Николаевич? – обратился он. – Вы не передумали?

– Вы о чем?

– Понятно. Мне поручено передать вам кое-что... Не хотелось, чтобы вы восприняли это как угрозу... Все проще. Мы понадеялись

на вас, а вы подвели... пообещали, но не сделали. Ну, да ладно. Хотите, я скажу, что ожидает вас в ближайшее время?

– Конечно!

– Вас выгонят из газеты.

– За что?

– Мотив может быть каким угодно, но выгонят ваши же товарищи за сотрудничество с нами. Стукачей нигде не любят, Юрий Николаевич.

– Неужели я вам так нужен?

– Да нет... Просто обидно. Мы не привыкли, чтобы с нами так обращались.

– Привыкайте.

– Боюсь, рановато.

– А по-моему, в самый раз. Но услуга за услугу... Я, так и быть, скажу, за что выгонят вас.

– Меня?!

– Да. Я напишу в ваши верха о том, как вы раскрыли мне все ваши цели, методы, приемы...

– А что вы об этом знаете, Юрий Николаевич! – рассмеялся Плаксин.

– А зачем мне все знать? Додумаю.

– Ну-ну!

Они встретились через три года, летом, на речном пляже. На берегу росли ивы, плескались выгоревшие флаги, в воде отражались тощие яхты. Аюшин фотографировал купальщиц, рядом на треноге висела пестрая витрина его продукции. Снимки поблекли на ярком солнце, но это никого не смущало, и веселые компании охотно соглашались позировать бойкому фотографу. А по асфальтовой дорожке мимо пляжных грибков в подкатанных штанах и майке Плаксин катил бочку с пивом. Притомившись, он остановился, сел на бочку и закурил. Тут его Аюшин и щелкнул, а на следующий день на этом же месте вручил снимок. Очень хорошая получилась фотография – солнечная, радостная, на лице у Плаксина наслаждение от первой затяжки, за его спиной девушки с невероятными улыбками, река, ивы, очередь к пивному ларьку... «На добрую и долгую память о совместной борьбе за всеобщую безопасность», – написал Аюшин на обороте.

Но это было на следующий день, а тогда, увидев направленный на него фотоаппарат, Плаксин в первую секунду встрепенулся, вспомнив, видимо, прежние инструкции, но тут же расслабился, даже улыбнулся, а Аюшина узнал, лишь когда тот убрал от лица фотоаппарат.

– Старик! – радостно протянул Аюшин. – Хочешь анекдот? Слышал, как чукчу живым в Мавзолей положили?

– Старый, – беззлобно отмахнулся Плаксин. – А ты знаешь, как чукча решил купить часы со Спасской башни?

– Знаю, но все равно расскажи!

– Как поживаешь?

– Ничего. – Аюшин кивнул в сторону треноги. – А у тебя как? Уцелело государство?

– Государство-то уцелело, а я вот не очень... Напрасно ты на меня телегу накатал, ох напрасно!

– Ничего я на тебя не катал! – воскликнул Аюшин.

– Честно?! – Плаксин от удивления даже с бочки спрыгнул. – А за что же меня тогда...

– У Балмасова спроси, – рассмеялся Аюшин. – Я не писал. Бесполезно. Ворон ворону глаз не выклюет.

– Выклевал, – с сожалением проговорил Плаксин. – Я у них первый человек! Пока бочку не прикачу, так и будут стоять на солнышке. Пошли. – И, опрокинув бочку набок, он покатил ее, пиная босыми пятками, к тому месту, где уже выстроилась очередь голых мужчин и женщин. Не совсем, конечно, голых, почти.